— Да, задел был хороший, и прожирали его вырожденцы ещё пять столетий. Вот, только теперь и прожрали всё окончательно. Наши предки поняли и учли ошибки римлян, чтобы не повторить их самим и не привести потомков к такому же краху. А сейчас и твоё королевство примерно в таком же положении, как было наше при наших предках. Ну, есть отличия, времена уже не те, и многое изменилось, но и сходства с нашим прошлым очень много. Ты стоишь сейчас перед таким же выбором, как и наши тогдашние предки. Что ты выберешь, таким и будут твой народ и твоё государство при ваших потомках.

— Тебе легко советовать брать пример с вас. Ваш-то народ — большой, а римлян в испанских провинциях не так уж и много. Вы можете растворить их всех в себе и мало от этого изменитесь. А нас с аланами — мало, во много раз меньше, чем римлян, и если мы начнём сливаться с ними в один народ, как ты и советуешь, то не они растворятся в нас, а мы в них. А зачем нам растворяться в вырожденцах, которыми ты и сам их назвал?

— Так не со всеми же сразу, великий. Вырожденцы — очень многие из них, но не все. Что мешает вам отобрать тех немногих, которые не хуже ваших и достойны влиться в ваш народ? Столько, сколько вы не побоитесь их принять, чтобы они растворялись в вас, а не наоборот. Наш народ в самом начале тоже был невелик, но наши предки и принимали к себе чужаков очень понемногу и не каких попало, а только лучших, дети и внуки которых роднились с нашими и становились частью наших. И так — каждый раз, растворяя их всех в себе и усиливая ими свой народ. Мы и теперь, когда нас уже много, не принимаем всех римлян огульно, а отбираем достойных, которые не испортят нашей породы.

— А остальные?

— Остальные не попадают в наши анклавы, не призываются на военную службу и не получают полных гражданских прав. Кого это не устраивает, те либо уезжают, либо пытаются бунтовать, но тогда наши их либо убивают сразу при подавлении, либо вешают высоко и коротко по приговору суда. Кого устраивает, те живут, как и жили раньше. Даже немного лучше, поскольку налоги у нас ниже. Но их меньшинство, и в завтрашнем дне не настолько они уверены, чтобы размножаться так, как наши. Кому-то, очень немногим, и у них повезёт родиться подходящим для наших, и они давно знают, что такого никто из нас не попрекнёт его римским происхождением. Надежда на везение для кого-то из детей или внуков многих примиряет с незавидностью их положения.

— Понял, — кивнул король, — Я уже хотел перебить тебя и спросить, какое же это слияние тогда в один народ получится, но вот сейчас ты очень хорошо объяснил. Значит, принимаем к себе только немногих самых лучших, но надежды на приём хотя бы детей и внуков не лишаем никого? А как ваши предки определяли, кто достаточно хорош для вас, а кто уже нет? Я имею в виду не тех, по кому это видно сразу, а по которым колеблешься, то ли принять его, то ли отказать. Ведь были же такие?

— Ещё бы! Таких всегда намного больше, чем тех, с кем всё понятно сразу. Это у всех так, и у нас тоже, и у вас. На римские барельефы или мозаики взгляни, где их войска изображены, так молодец к молодцу, даже зависть берёт, когда со своими сравниваешь, а как увидишь их настоящих солдат — мелких, щуплых, сутулых и полубольных, сразу ясно, почему они германцев в армию набрать норовят.

— Я примерно это и имею в виду. Вырожденцы, ты правильно сказал. Двоих или троих из сотни можно очень неплохих отобрать, но нужно-то набрать намного больше, а остальные доброго слова не стоят. Так как ваши предки выкручивались?

— Сравнивали с нашими. По каждому признаку есть какой-то средний уровень, не хороший, но и не плохой, а просто нормальный. Если ни один из признаков у человека не хуже этой средней нормы, бери его с удовольствием. Обычно же как? Хорош в чём-то одном, но плох в чём-то другом. А тот, кто не плох ни в чём — уже этим лучше многих. И такого ты не принижай перед своими вандалами и аланами сам и не позволяй принижать никому другому. Пусть худшие видят, что им отказано не за то, что они римляне.

— И так по всем признакам, лишь бы не хуже среднего?

— Ну, в нашей системе отбора есть один признак, по которому мы и нормальных многих бракуем, но его и определить труднее, и слишком мало подходящих по нему, а для тебя сейчас важно и количество, и такой роскоши ты позволить себе не можешь. Когда-то в будущем смогут ваши потомки, будем надеяться, но для этого нужно, чтобы ты выиграл это будущее для них сейчас и с тем, что у тебя есть.

— Ты говоришь про отбраковку тех, кого вы называете обезьянами?

— Да, с обезьяньими замашками в поведении, преобладающими над разумом. Но проблема с ними намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Явных обезьян не так уж и много, но во-первых, у них у всех родственники и друзья, которых ты сделаешь себе врагами, если решишь казнить их всех, а разве нужна тебе внутренняя смута, когда у тебя война с маврусиями? А во-вторых, такие иногда рождаются и в нормальных семьях. У нас уже очень редко, ну так у нас и нормальными считаются давно уже не такие, как у вас. За все эти столетия мы успели почистить весь наш народ и от таких, нормальных с виду, но от которых могут рождаться и обезьяны. Без этого от них не избавиться окончательно.

— А как отличить настоящих нормальных от таких?

— Очень сложно, великий, без явных обезьян они все подражают нормальным, и отличать нелегко. А главное — их слишком много. Наши предки потому и потратили на это века, что постепенно уменьшали их долю в народе из поколения в поколение, и теперь мы уже в конце этого пути, а ты, если решишь пойти по нему, окажешься в самом его начале. У тебя важнее сейчас проблема, чисто национальная, но в её решении тебе твои обезьяны не сильно помешают, разве только глупостью, цели-то у вас с ними общие. Пока — общие. Так что и не заморачивайся пока ещё и обезьяньей проблемой, которую с налёту все равно не решить. Реши ближайшие, понятные и важнейшие, а тогда уже, если захочешь и перед трудностями не спасуешь, поможем тебе заняться и этой.

— При условии восстановления язычества, после которого мне и деваться будет уже некуда от дружбы и союза с вами?

— Ну, должны же мы иметь надёжную гарантию того, что ты не переметнёшься? Но тебе это и самому нужнее, чем нам. Без этого ты не получишь массовой поддержки от своих римлян и берберов, а без неё вы обречены из-за вашей малочисленности. Сейчас их ещё большинство, и ты ещё можешь опереться на него. А зная, что обратного пути у тебя больше нет, и сам ты колебаться уже не будешь, и мы поможем тебе охотнее.

— Но просить у вас громовое оружие всё равно ведь смысла нет?

— Естественно, этого преимущества мы из своих рук не выпустим. Ты сам разве сделал бы такую глупость на нашем месте? Но громовое оружие и в наших руках поможет тебе, если наш союз окажется прочным и плодотворным.

— За половину бывшей Мавритании Цезарейской?

— Которую вы всё равно не контролируете и ничего с неё не имеете. Да и какая тебе разница, если бывшая Мавритания Тингитанская и контроль над проливом всё равно у нас? Тебе от сопредельных с ней земель одно беспокойство, а будет твёрдый порядок. И тебе в твоей части навести его поможем, чтобы не иметь головной боли у границ с тобой от не замирённых тобой дикарей. Но это не к спеху, и у тебя будет время обдумать это как следует. Если ты считаешь, что обойдёшься и сам, мы не будем принуждать тебя.

— Обойдёшься тут! — хмыкнул Хунерих, — Сам же говоришь, что плохо дело без хорошего метательного оружия!

— Ну, для этого не обязательно непременно громовое. Наши предки в Тартессии сами обходились без него веками. Хорошие луки, ручные хиробаллисты, осадные машины — теперь с нашим громовым оружием они нам уже не так нужны, и мы можем поделиться нашими запасами с вами. А если мало будет запасов, то ведь и их производство у нас ещё не забыто, и восстановить его нам не трудно и не долго.

— И условие ваших поставок — только восстановление язычества? И уступки вам территории вы тогда не потребуете?

— Если и потребуем, то уж точно не половину бывшей провинции. Но я полагаю, что вопрос о территории, если она нам понадобится, будет решаться с тобой отдельно и на приемлемых для тебя условиях. Дружественный и союзный нам форпост на востоке будет для нас и нужнее, и полезнее, чем ограбленный и обиженный этим недоброжелатель. Если ты восстановишь веротерпимость и привлечёшь этим на свою сторону множество римлян и берберов, ты наберёшь из них ту самую пехоту, которой хватит и на стрелковые отряды, и на их тяжёлое прикрытие, и на обслугу осадных машин. Будет кого вооружить нашими поставками стрелкового оружия и артиллерии, с которой тебе не будет опасно укрепление городов для их защиты от набегов дикарей. И гарнизоны там будут стоять лояльные тебе, из числа твоих новых сторонников, и недовольства у остальных горожан поубавится, если увидят направленные на их защиту меры, и знать будут, что городские стены — защита от дикарей, а твоё войско в случае мятежа они не остановят. А в тебе увидят и защитника от разбойников, а не только одного из них, от которого приходится откупаться.

— Да это-то я понял, Реботон. Но оружие ведь, получается, всё равно ваше?

— Какая твоим подданным разница, чьим оружием их защищают твои солдаты?

— Ну, вы же не будете поставлять нам его до бесконечности. А мои оружейники — стыдно признаться, но ваш железный лук у них не получается. Несколько штук только и могут сделать не хуже ваших, а обходятся в такие деньги, что вчетверо дешевле купить у вас ваши. Если в этом старом для вас оружии вы не видите серьёзной угрозы, то нельзя ли развернуть его производство здесь же, у нас?

— Мне нравится ход твоих мыслей, великий. Но тогда уж заодно подумай ещё и вот о чём — хорошо ли будет для твоего народа, если вся лучшая промышленность в твоём королевстве будет нашей, а не вашей? Если на то пошло, то надо же и вашу развивать.

— Ты думаешь, я против этого? Да я устал уже призывать всех своих подданных брать пример с вас и развивать мастерские, как у вас! Без вашей помощи толку никакого!

— И с ней не будет, если ты так и собираешься только призывать. Это нас ты не рискнёшь обидеть, а твои подданные бесправны перед тобой и твоими фаворитами. И ты можешь позариться на их собственность, и любой из них, и управы ни на кого из вас они не найдут. Мы уже говорили с тобой о твоём самовластье применительно к вандальской и аланской военной знати, но и с хозяйственным предпринимательством дело обстоит таким же образом. Никто не вложит своих денег в дорогостоящее развитие хозяйства, если нет уверенности в том, что его никто не отберёт. А при ваших нынешних порядках в этом не уверен никто кроме тебя самого и твоих фаворитов. И без ограничения твоего произвола законами, которые будут выше тебя и твоей воли, ты этого положения не исправишь.

— Мне ограничить свою же собственную власть? — оторопел король.

— Да, великий, иначе ничего хорошего не выйдет. Мы у себя почему не боимся в развитие наших предприятий деньги вкладывать? А потому, что у нас никто их просто так конфисковать не может. Для этого суд и приговор Большого Совета нужен, над которым у нас не властны ни король, ни глава правительства. У нас армия присягу даёт не королю и не главе правительства, а правительству в целом, за которое ни тот, ни другой единолично ничего не решают. У нас и Хартия есть, наш основной закон, в котором права и вольности подданных прописаны, в том числе право, даже обязанность восстать против беззаконного произвола, и на ней каждый новый король при коронации даёт присягу своим подданным в соблюдении этих прав и вольностей. Без этой присяги — не может быть коронован. Это у нас для того и сделано, чтобы подданные были защищены от произвола властителей и не боялись его. Этим же гарантируется и неприкосновенность собственности, которая как раз и обеспечивает безбоязненность её приумножения и улучшения. А без таких гарантий где ты найдёшь такого дурака, который рискнёт оснастить своё предприятие лучше, а значит, и намного дороже, чем у всех остальных? Такие вещи на свои кровные деньги только для себя делаются, а не для чужого дяди, который в любой момент может отобрать.

— Но ведь я же не собираюсь отбирать!

— Может, и не собираешься сейчас, пока ты в настроении, но где гарантия, что и завтра ты встанешь с той же ноги? Рисковать большими деньгами, надеясь на одно только переменчивое настроение правителя — дураков нет. Ты не присягал подданным соблюдать их права и не признал за ними права отстаивать их с оружием в руках даже от тебя. У тебя нет ни правительства, ни совета знати, которые бы не зависели от тебя и ограничивали бы твой произвол. Ну так и какого доверия ты тогда хочешь от подданных?

— А без этого разве совсем нельзя? А как же тогда в Константинополе? Там ведь император самовластен, но промышленные эргастулы очень хорошие.

— По сравнению с чьими? С нашими они и рядом не стояли. С твоими? Ну да, у них они больше твоих, но по оснащению — ничем не лучше. И это — самые лучшие, самого императора и его фаворитов, у которых некому отобрать. А лучше, чем у них, в Империи ни у кого больше нет и не будет, поскольку нет таких дураков их зависть возбуждать. Ты у себя имеешь то же самое, только в меньших размерах. По государству и размеры, выше Империи королевству не прыгнуть. По качеству — могло бы прыгнуть, но не всякое на это способно, а только такое, как наше. Выбор — за тобой, великий.

— Сложно всё это! — тяжко вздохнул Хунерих, — Надо думать, обсуждать, а тут война эта с маврусиями! Почему у отца не было этих проблем?

— Твой отец на море пиратствовал, и берберам выгоднее было в его войске и на флоте служить, чем набеги на ваши города устраивать. Имперские-то города — богаче.

— Флот, значит? Но проклятие, его ведь грызут морские черви, и мои корабелы чинить его не успевают! А сколько денег на это уходит! Отец военной добычей затраты на флот покрывал, а мне откуда взять столько серебра в мирное время? И кого грабить? Суда ведь хорошие, одного свинца на обшивку днищ сотни талантов идут, а на некоторые даже и тысячи. Но черви прогрызают и его, и нет от них спасения даже в гавани. Раньше такого, говорят, не было, и свинца от червей хватало. Что с ними теперь не так?

— Другой вид, из Моря Мрака. Заокеанские атланты, ещё когда сами плавали на деревянных судах, случайно завезли к этому берегу, а в Лужу могли и финикийцы, и наши завезти. Без умысла, сами от них страдали. Представляешь, насколько латунь дороже того свинца? А она ведь ещё и расходуется!

— У вас ведь тоже до недавнего времени были только деревянные суда? Их вот эта дорогая обшивка от червя спасала?