— Так ведь давно уже потеряли и без войны. Уже в имперские времена влияние египетских храмов снизилось, а с ним и их доходы, а вместе с ними и наши от нужных им снадобий. В дальнейшем их храмы продолжали беднеть, а затем и вовсе захирели, когда египтяне начали массово обращаться в христианство. Хвала богам, предки догадывались, что такая лафа не может длиться вечно, так что и не рассчитывали на её продолжение, а развивали поставку деликатесов греко-римскому миру и искали путь в Индию, чтобы на восточных товарах компенсировать себе возможные потери. Заодно через Аксум доступ к нубийскому Кушу получили, а там и государственность, и религия египетскими были по происхождению, и это смягчило для наших предков урон в египетской торговле. Как раз на то время, пока без этих доходов от внешней торговли пришлось бы тяжело.

— А возродить старую египетскую религию, раз уж она была настолько выгодна, ваши предки не пробовали? Ведь получилось же старую римскую, да и старую греческую, как я наслышан, тоже возрождаете успешно.

— Это не мы возрождаем, это она сама возрождается, а мы только помогаем ей устоять под оголтелым натиском христианства. Есть чему возрождаться, поскольку было чему сохраниться. А в Египте возрождать нечего, если не считать эллинизма в греческих городах и их хоре, но это — греки, а не египтяне. Старая религия коренных египтян была настолько обременительной для основной их массы, что в христианство они обращались добровольно и с удовольствием. А не будь христианства — обратились бы в иудаизм, хоть и медленнее, поскольку евреи не занимались массовой проповедью. Египтян устроила бы любая новая религия, лишь бы только она непримиримо отрицала давно надоевшую им старую. И с этим даже тогда ничего уже нельзя было поделать.

— А в Нубии? Она же там тоже была египетской?

— Официальная у происходящей от египтян верхушки кушитов, но для их народа так и не ставшая своей. Стоило ослабнуть египетскому влиянию, как её начали размывать народные верования. Этого тоже нельзя было остановить. Не было смысла тратить на это силы и ресурсы. Не обратились в христианство и не стали марионеткой Византии — уже и это хорошо, а то, что не покупают прежних снадобий, так покупают другие наши товары, так что нубийское золото всё равно продолжает пополнять наши закрома.

— А самые лучшие паранормалы отовсюду — ваши народы, — добавила Убальда, — Пока мы, Марцеллин, занимаемся здесь какой-то мышиной вознёй, атланты заняты делом, которое только увеличивает их превосходство. Обидно! Могла бы сама быть одной из них и тоже заниматься чем-то серьёзным, если бы не их жёсткие требования отбора!

— Тебе же предлагали перевод в народную школу, — напомнил ей Бенат.

— И кем я стала бы после неё? — фыркнула гетера, — Женой простого крестьянина или городского работяги, в лучшем случае — какого-нибудь лавочника, мелкого заводчика или купчины? Уж точно ведь не вашего круга, которому завидуют все!

— Вот в этом всё и дело, несравненная. Тебе обязательно нужно быть если и не в самом центре внимания, то в числе тех, кто в его центре. Сама же говоришь, что с нашими даже с простыми людьми общаться интересно, но важнее для тебя — элитный круг, пускай даже и занятый тем, что ты сама назвала мышиной вознёй. Это и есть та самая обезьянья натура, за которую тебя хоть и с большим сожалением, но забраковали.

— Да понимаю я всё это, Бенат! Но знаешь, что обиднее всего? Наставницы мне потом сказали, что я просто опоздала родиться. Когда-то в старину, как они говорили, не такой лютый был ваш отбор, и таких, как я, брали с удовольствием. Ведь было же такое?

— В самом начале — да, было. Никто же и не говорил тебе, что ты так уж прямо и эталонная обезьяна. В старину, когда низкоприматов не хватало, особенно девчонок, и не таких ещё брали, да радовались, что хотя бы таких набрать удалось. Но теперь, когда уже не такой дефицит и лучшие, планка отбора не могла не подняться. И я тебе даже больше скажу — сами наши отцы-основатели не были такими, каковы мы сейчас, и нашего отбора могли бы и не пройти. Но именно они и задали тот вектор развития, результаты которого ты наблюдаешь и завидуешь им.

— И если мы хотим такого же благополучия, как у вас, для этого мы сами сперва должны стать такими, как вы? — пригорюнился римлянин.

— Абсолютно верно, сиятельный, — подтвердил испанец, — А иначе, что ни строй, всё равно получится обезьянник. У вас есть такие люди, которые пригодны, как и в любом народе, но у вас их очень мало. Если сделаете так, чтобы в каждом новом поколении их у вас становилось больше, а обезьян — меньше, как это делалось и у нас, когда-нибудь ваши потомки заживут так, как живём мы, и уже им будут завидовать многие другие. Но трудно это, сиятельный, очень трудно.

— Это я уже понял. И с паранормалами точно так же?

— Да, абсолютно тот же способ и такие же трудности. Мало просто иметь такую религию, которая будет благожелательной к ним, нужен ещё и отбор наиболее способных, да ещё и не в ущерб прочим важным качествам.

— Далеко нам до этого, — горестно посетовал граф, — Вроде бы, и возродили веру предков, но и суеверий дурацких ещё полно, и примитивная архаика возрождается. Ладно бы только у наших галло-римлян, к порядку привычных, но особенно ведь у вестготов с их культами германских богов. Спасибо хоть, человеческие жертвоприношения удаётся предотвращать, но есть ведь сторонники возрождения древней веры во всей её полноте!

— Есть такие, — подтвердила вестготка, — Напьются до полной невменяемости, в этом состоянии наслушаются одурманенных мухоморами прорицательниц, которые что с детства зазубрили из старинных преданий, то и выкрикивают, и такого наворотить могут, что поневоле в кои-то веки согласишься даже с христианами! — все трое рассмеялись.

— У греков, что ли, было лучше с этим их священным Дельфийским оракулом? — заметил Бенат, — Ведь как вспомнишь этих пифий, одурманенных конопляным дымом, а то и опиумным, да ту околёсицу, которую они несли, а ты ищи потом хоть какой-то смысл в этой изречённой ими воле богов! За многое христианам можно претензии предъявить, но за тот оракул — мы-то уж точно не станем.

— Вы из-за этого не спешите на Пелопоннесе греков на восстание подстрекать?

— Да нет, нынешние эллинисты вполне вменяемы и по архаике не тоскуют, так что с этим проблем не ожидается. Просто время ещё не подошло. Во-первых, надо, чтобы это было именно их выступление, а не просто поддержка нашей интервенции. Но сами-то они к полноценному восстанию ещё не готовы. А во-вторых, бить императору Маврикию в спину в тот самый момент, когда он отражает натиск северных дикарей и вроде бы, даже успешно — не самое мудрое решение. Зачем эллинистам репутация предателей?

— Но ведь если Маврикий победит, эллинистам будет труднее совладать с ним?

— Наши аналитики ожидают смуту в Империи. Маврикий обидел армию ещё в Персидскую войну сокращением на четверть жалованья, но казна всё равно пуста, войска не получают положенного им даже по новым урезанным нормам довольствия, и этому не предвидится конца. А война с аварами тяжёлая, и терпение армии не беспредельно. Рано или поздно армия восстанет, твёрдый имперский порядок рухнет, и вот тогда греки будут выглядеть восстановителями порядка, а не его разрушителями, да и противник окажется дезорганизованным из-за бардака.

— А вы воспользуетесь этим для того, чтобы выявить и сманить подходящих для вас людей и у эллинистов, и у ромеев? — усмехнулась Убальда.

— Ну, прежде всего нам нужен естественный союзник в Греции. Но заодно мы и случая пополниться хорошим генофондом, естественно, не упустим. По прогнозам в ответ на эллинистическую реакцию в Византии окончательно сорвутся с цепи все христианские фанатики разом. А их дуболомство создаст труднопереносимую обстановку для не таких фанатичных, как они, сбежать от них захотят многие, в том числе и подходящие для нас.

— Но ведь вам же только они нужны, а не все подряд, — напомнил Марцеллин, — Значит, вам придётся их тщательно отбирать. По тем же паранормалам, которых вы тоже не всяких берёте, тоже ведь грамотные специалисты нужны. Где вы столько инквизиторов этих ваших возьмёте, если вам их и сейчас-то не хватает?

— А мы на что? — хмыкнул центурион, — Вот сейчас как раз и попрактикуемся, и опыт нужный наработаем, подменяя недостающих специалистов. Теорию мы все изучали, а кто подзабыл, нетрудно и освежить в памяти, практики только большинству из нас пока не хватает. Ну так она-то как раз — дело наживное.

— А этот ваш Тиресий, который метеоролог — имеет нужный опыт?

— У гарамантов его команда между своей основной работой выявила и отобрала несколько представляющих для нас интерес девчат, и ни одна из них не была забракована направленным к ним в командировку для их проверки инквизитором-профессионалом. И для участия в комиссии он же потом пару раз персонально Тиресия выдёргивал, так что у него из всех нас, кто не в инквизиции служит, инквизиторский опыт наибольший. И если его следующее назначение будет в эту службу, я этому абсолютно не удивлюсь.

— Самых лучших у всех окрестных народов забирают, — проворчала гетера, — Вот увидишь, Марцеллин, заберут самых лучших и у тебя.

— А что делать, если сами мы защитить их от суеверного дурачья и использовать с наибольшим толком не в состоянии? — возразил граф, — Пусть уж лучше атланты заберут их к себе. В конце концов, их метеорологические станции в Бурдигале и Толозе помогают и нам меньше страдать от штормов в Васконском море.

— Ты забыл, сиятельный о таких же станциях в Кантабрии и Васконии, — добавил Бенат, — Кстати, на одной из них работает в команде с мужем из наших одна гарамантка из отобранных Тиресием. После обучения в Керне их пару перевели на усиление Васконской группы станций. Ещё две оставлены в команде гарамантской станции, где кроме притяжки дождей с юга надо ещё и ослаблять пыльные и песчаные бури с востока. И ещё три на юге с тропическими штормами работают. А что их ждало бы у гарамантов? Их боялись дураки и строили им козни, они в долгу не оставались, и добром такие дрязги, сам понимаешь, не кончаются. А у наших и их никто не гнобит, и они никого не гнобят, а заняты полезным и нужным всем делом.

— И детей таких же рожают для ваших народов, а не для своего, — не удержалась от шпильки вестготка.

— А что их ждало бы в том своём народе, если бы вообще родились? — возразил испанец, — Сама же прекрасно знаешь, что не в коня корм. Тебе твои способности по этой части ваш социум прощает как знаменитой гетере из своих, которой гордятся, а не будь ты так популярна и знаменита, поздоровилось бы тебе среди вашего дурачья? Тиресий сейчас в Толозе зашился, спасая тамошних, и ты, не стань гетерой, могла бы оказаться в их числе.

— В смысле, если бы я не поступила в школу гетер и вернулась в Толозу? Тогда — да, приятного было бы мало, — вынужденно и крайне неохотно признала Убальда, — Знаю пару девчонок, которым их способности вышли боком. И эти ваши хвалёные инквизиторы могли бы спасти и их, между прочим, но не захотели!

— То есть, они брали их на заметку и проверяли? Тогда, значит, обнаружили у них какие-то недостатки, которые у нас считаются неприемлемыми. Заметь, наши и тех, кого к себе не берут, всё равно делами многих из них занимаются и помогают оправдать, но если вступаться не стали, то наверняка была веская причина. Может, они неизлечимо больные какие-нибудь были или психопатки?

— А вы решаете, кому жить, а кому умирать!

— Напрасно ты передёргиваешь, несравненная. Не мы затравливаем ваших ведьм и уж всяко не мы устраиваем расправы с ними. Всё это делает ваш собственный косный и суеверный социум. С некоторыми — справедливо или, по крайней мере, рационально. Есть же такие, которым лучше было бы не родиться вообще, и от таких социум избавляется так или иначе. А мы здесь иностранцы, права вмешиваться в ваши внутриобщественные дела, строго говоря, не имеющие. И если мы плюём на это и нагло вмешиваемся, то уж всяко не ради кого попало, а только ради тех, кого считаем достойными нашего вмешательства.

— И часть их, кстати, кого они не заберут, остаётся у нас, — напомнил Марцеллин, — Ты, Убальда, вспомнила свои собственные обиды и кипятишься на самом деле из-за них, а цепляешься — к этим делам. Но вести суд и выносить приговоры будет не Бенат, а я. Я и решать буду, кому жить, а кому умереть, если я вынесу обвинительный приговор. Кстати, Бенат, какой из наших случаев ты считаешь самым трудным?

— Вот та девка, забыл имя, которую обвиняют в наслании порчи на чьего-то там очень непростого сынка, из-за которого вмешался и епископ.

— Ирина, дочь Виктора? Да, этот случай с ней нашумевший, и дела не замнёшь. Так-то от домогательств этого ущербного уродца она защищалась, и я бы её оправдал, но эта высокопоставленная семейка пострадавшего дойдёт тогда и до короля.

— Вот в этом-то и сложность, что оправдать не удастся. Способности-то её я и сам могу проверить, и скорее всего, подтвержу их. И что тогда? Оборона от домогательств — смягчающее обстоятельство, и если оно подтвердится, её можно приговорить не к казни, а к изгнанию. И куда она пойдёт, да и далеко ли уйдёт живой и невредимой? И если подойдёт нам, мы заберём, а если нет? Мне квалификации на такое решение не хватит, тут нужен Тиресий. У него, кстати, с гарамантами похожий случай был — как раз та, которая в Кантабрии сейчас работает. Арестуй девку, чтобы с ней без суда не расправились, но дело, насколько можно, затяни — будем надеяться, Тиресий к тому времени высвободится. А тем крикунам скажешь, что передал дело испанской инквизиции.

618 год, храм Анахиты в предместье Ктесифона.

— Я хотел поговорить с тобой о разделе всей румийской Империи, а ты о пустяке говоришь! — раздражённо буркнул Хосров Второй Парвиз, шах-ин-шах Ирана и не Ирана, — Кем тебе приходится этот несчастный гонец? Родственник или друг? Друг родственника или родственник друга? Зачем ты хлопочешь о пустяковой судьбе пустякового человека?

— Да разве в самом этом гонце Рустеме дело, величайший? Проблема — именно в том, что для тебя это пустяк, который ты и решаешь, не задумываясь, — пояснил ему Ремд Икеров, префект и посланник Мадагаскара и Тапробаны в Иране, — У тебя их таких много, и не он первый, не он последний.

— А разве нет? — вмешалась Ширин, вторая и любимая жена шах-ин-шаха, — Это же старинный обычай. Если гонец радует повелителя хорошей новостью, его награждают, если огорчает плохой новостью, то наказывают.

— Так кто радует или огорчает, великая, сама новость или принёсший её человек, который выполняет приказ пославшего его начальника и может даже и не знать, что это за новость? Если она хороша, в этом нет его заслуги, если плоха, в этом нет его вины.