— Ну, с этим ведь никто и не спорит, отважный. Но саму новость невозможно ни наградить, ни наказать, а можно только принёсшего её человека. Таков обычай.
— То есть, ты исполняй свой воинский долг, преданный, храбрый и доверенный воин Рустем, а мы посмотрим не по твоим заслугам, а по нашему настроению, наградить ли нам тебя за верную службу или сурово наказать, чтобы другим не повадно было вести нам срочные вовремя доставлять? — шахская чета озадаченно переглянулась, — А то мало ли, какой эта весть окажется? Вдруг разгневает повелителя так, что он вообще казнить за неё гонца прикажет? Ты несёшь службу, тяготы и опасности преодолеваешь, доставляешь послание поскорее, как тебе и приказано, а тебя за эту службу вместо награды — на плаху или вообще на кол? Так может, лучше обождать с этой срочной новостью, да дождаться, когда повелитель будет в хорошем настроении? День, два, неделю? Ну подумаешь, за эти дни новость устарела? Зато — или обрадовал повелителя ещё сильнее, или прогневил его хотя бы не настолько, чтобы жизни за свою верную службу лишиться.
— И что с того?! — вскипела шахиня, — Не ромеи стоят у стен Ктесифона, а персы уже дважды рассматривали Константинополь через пролив! Не ромеи отняли у нас нашу Месопотамию, а мы у них Сирию и даже Египет!
— Помолчи, женщина, — одёрнул её Хосров, — Помолчи и успокойся. А ты хочешь сказать, атлант, что наши успехи — не благодаря, а вопреки нашим старинным обычаям?
— Именно, величайший. Не все так бесстрашны, чтобы жертвовать собой, если доставленная ими весть не угодит повелителю. Кто знает, сколько известий о бедах было задержано из страха перед гневом шах-ин-шаха, кто бы им ни был, и нужное решение не было им принято из-за этого вовремя? Ведь вдумайся, величайший, если тебе не доложат о беде своевременно или преуменьшат её масштабы, чтобы уменьшить твой гнев, будет ли твоё решение верным и устранит ли оно последствия беды? И каким будет твоё правление государством, если так будет происходить всегда? Если ты хочешь править эффективно, ты должен вовремя узнавать истинное положение дел, а для этого твои люди не должны бояться прогневить тебя, докладывая о неприятных для тебя событиях.
— Ну, я же и не приказал немедленно казнить этого гонца, хоть и очень хотелось. Пусть посидит в башне, пока я не решу, что с ним делать. Оползень в верховьях Тигра! Ты представляешь, что это такое? Ниже его река обмелела, и полям грозит засуха, а выше его — наводнение и потоп, а когда река размоет эту запруду, представь себе этот водяной вал, который смоет всё на своём пути! Да, я понимаю, что гонец не виноват в этой беде, и я бы простил его, конечно, будь он сдержаннее на язык! Не знаю, что с ним делать!
— А что он сказал-то такого?
— Негодяй оскорбил повелителя! — снова завелась Ширин, — Нам даже передать в точности его слова никто не осмелился!
— То есть, доложили об услышанном случайно и сказанном наверняка не громко для всех? Да мало ли, чего человек в раздражении брякнуть может?
— Но не о божественном же повелителе! Как можно оставить такое святотатство безнаказанным? Если он такое вслух сказать посмел, то что же он тогда подумал?
— Помолчи, женщина, — снова остановил её шах-ин-шах, — Даже боги не властны над мыслями наших подданных. Но вслух им следует быть посдержаннее.
— А кто донёс-то, величайший? — поинтересовался Ремд, — Не может ли это быть его личный недруг, сводящий с ним твоими руками свои старые счёты?
— Оговор? Не думаю. Донесли с почтовой станции, где он менял коня. Следом за ним специально своего уже гонца послали, чтобы донести о его неподобающих словах.
— Ну, это разве серьёзно, величайший? Человек устал от долгой скачки, не один же день наверняка, и ни поесть спокойно, ни выспаться вволю, и в каком настроении был бы ты на его месте? И для него — по твоей милости, поскольку твою службу исполнял. Да тут любой пустяк так рассердить может, что не только начальство обругаешь, включая и тебя как самого главного, но и самих богов. У наших солдат — запросто, и ни одного ещё боги за это не покарали. Не караем и мы за ругань в наш адрес, если полученный приказ при этом выполняется на совесть и без промедления. И сам я, что ли, не поругивал своё начальство, выполняя очередной обременительный для меня приказ? Да сколько угодно! С языка в раздражении срывается одно, но руки-то делают — другое, и если бы мы наших людей ценили по словам, а не по делам, я сам не дослужился бы до префекта и не сидел бы сейчас перед тобой. Если солдат хорошо исполняет службу, какие к нему претензии?
— Так что же ты, после всего этого наградить мне его предлагаешь?
— Если служба исполнена, и донесение доставлено вовремя, то награда вполне им заслужена. А слова, буркнутые себе под нос в раздражении — если они не помешали исполнению службы, то стоит ли вообще обращать на них внимание?
— Обычай, конечно, дурацкий, если вдуматься, — признал Хосров, — Но это у нас давняя традиция, и меня не поймут, если я резко отступлю от неё.
— Для соблюдения традиции, величайший, будет достаточно, если ты несколько несильных ударов плетью, а лучше — розгой ему присудишь за несдержанный язык. И тут же награда за верную и бесстрашную службу напрашивается, щедрость которой должна намного превзойти строгость наказания. Горожане увидят, что ты не раб, а хозяин своему настроению, и оно не мешает тебе по достоинству ценить верных и добросовестных.
— Румийские императоры тоже бывают рабами своего настроения.
— Ну так и на пользу ли им это? Твой тесть Маврикий не мог избежать военного мятежа Фоки, но не обидь он главнокомандующего Приска в сиюминутном раздражении, не всё ещё было бы потеряно. И сам узурпатор Фока мог бы править до сих пор, если бы не настроил против себя всех своим террором, и тоже часто под влиянием сиюминутного настроения между попойками и развратом.
— Ещё христианин называется! — не утерпела Ширин, фанатичная монофизитка, носившая здоровенный золочёный крест во всю грудь.
— Императору у ромеев можно всё, великая, — хмыкнул Ремд, — Для ортодоксов халкидонской церкви важнее предписанное им принудительное крещение всех иудеев.
— Которое и привело потом к резне иудеями христиан в Иерусалиме.
— А в этом для церкви уже иудеи виноваты, а не Фока. Да и Никита далеко ли от него ушёл? Меньше казней по настроению и наветам, но ссылки неугодных — обычное для него дело, и так же нетерпим и к твоей вере, и к иудеям, да и в тяге к вину и женщинам он был столь же несдержан. А отравивший его Феофан? Не понятно пока, как покажет себя Ираклий, но весь двор в Константинополе пустился во все тяжкие — хоть день, да мой. А в завтрашнем — никто давно уже не уверен.
— Ты критикуешь сейчас румийских императоров, но намекаешь — всё равно на меня, — усмехнулся шах-ин-шах.
— Ваши люди более привычны и терпеливы к произволу властителя, но предел и у их терпения тоже есть. А ты, величайший, вот уже второй десяток лет ведёшь нелёгкую войну с империей ромеев. И войска воюют бессменно, и тебе некем заменить их, и народ устаёт от постоянно растущих налогов, и стихийные бедствия не облегчают положения. В твоём государстве обильные дожди — это благо, но сейчас они слишком обильны, отчего и происходят все эти оползни и наводнения. Слишком хорошо — тоже плохо. Если случится особо сильное бедствие, народ будет взвинчен, и что, если в такой момент ты дашь волю своему плохому настроению и незаслуженно обидишь кого-то из знатных и влиятельных? Или поверишь наговору недоброжелателей и подвергнешь опале военачальника во главе сильного войска. А при ваших порядках — откуда ему знать, не грозит ли ему твоя опала смертью? Что, если такой человек, до того и не помышлявший ни о каком мятеже, вдруг решит, что мятеж — единственный способ для него спасти свою голову от несправедливой и ничем им не заслуженной кары? Разве не случалось уже такого в Иране?
— Ты намекаешь на мятеж Бахрама Чубина, — Хосров поморщился, — Верно, мой отец был несправедлив к нему. Он спас наше государство от тюркских дикарей, а то, что против румийцев он не особо удачлив, было известно и по предыдущей войне. И отцу не следовало, конечно, поручать ему новую войну с румийцами, а поручив — так оскорблять его за новую неудачу. Женская одежда и прялка! Если честно — я бы тоже на его месте не простил. А потом ещё и поверить этому злому наговору про утаенную и присвоенную им якобы богатую тюркскую добычу и вызвать его в Ктесифон для объяснений? Да, ты прав, я тоже на его месте решил бы, что это вызов на судилище и расправу. И тогда — а что ещё ему оставалось делать, кроме мятежа? Это я могу понять. Но так подставить перед отцом меня этой чеканкой дирхемов с моим изображением и именем? За что? Я-то в чём перед ним тогда провинился? Отец ведь мог запросто казнить меня, не сбеги я тогда в Арран!
— Вот об этом я тебе и толкую, величайший. Подставил тебя Бахрам Чубин для своих надобностей, но повёлся на эту подставу — твой отец, поддавшись настроению и не потрудившись разобраться. Слишком уж в ваших традициях эта падкость правителей на интриги царедворцев, и это не на пользу вашему государству.
— За такую подлость на кол сажать надо! — опять взвилась Ширин.
— Помолчи, женщина. Да, атлант, и тут ты тоже прав. Мятежник потому на это и пошёл, что рассчитывал именно на такую реакцию моего отца. А в результате — я жив, но в опале, при дворе интриги, грызня, переворот моих дядей по линии матери в мою пользу и убийство свергнутого отца, а на мне — подозрение в причастности к этому, хоть меня и не было тогда в Ктесифоне. А Бахрам Чубин — чистенький! Не он свергал и убивал своего шах-ин-шаха, и не в его пользу был переворот! Но даже это я был готов простить ему, не желая смуты в и без того взбаламученной стране! Я же предлагал ему примирение!
— Но мог ли он полагаться на искренность твоих намерений и их постоянство? Зная ваши традиции и многочисленные случаи коварства твоих предшественников, разве не имел он всех оснований опасаться обмана или последующей мести? У твоего отца было меньше причин карать Бахрама Чубина, но ты сам признал их достаточно вескими для его опасений за свою судьбу.
— Проклятие! Наверное, ты прав и в этом. Я потом казнил клеветника, который оговорил его перед отцом, но это было уже потом, после подавления мятежа и упрочения моей власти. Наверное, надо было сделать это сразу?
— И отослать ему голову с объяснением в письме. И в нём же попросить отдать тебе штампы, которыми чеканились те дирхемы. Для чеканки новой большой партии. Ты показал бы ему этим, что всё понимаешь правильно и не держишь на него зла. Не уверен, хватило бы этого, чтобы убедить его, или нет, но шансов на примирение было бы намного больше. А в обиде были бы только наши коллекционеры редких монет, у которых очень ценятся именно те дирхемы. Мы-то, конечно, скопировали и их, но ведь есть же разница между настоящими и новоделом?
— Могли бы и со мной своими новоделами поделиться, — хмыкнул Хосров, когда отсмеялся, — Даже завидно, как вы из всего пользу извлечь ухитряетесь! Монеты — мелкий пустяк, конечно, но страну яванов ваши западные друзья хапнули ловко!
— Элладу? Ну, во-первых, не всю, а только южную часть, где была сильна старая эллинская вера. А во-вторых, это разве наши? Это — сами греки. Наша военная помощь им позже понадобилась, когда ромеи спохватились и попытались вернуть их под свою власть.
— Так потому и осмелились отложиться, что рассчитывали на вашу помощь.
— Им всё равно деваться было некуда. Воюя с тобой, Фока все свои силы двинул против тебя в Азию, от аваров откупился, но со склавинами ничего уже поделать не мог. К заливу уже выходили, через который легко переправились бы, если бы греки не отразили их сами, вооружившись и организовавшись самовольно. Это уже само по себе выглядело как бунт. Империя наверняка разоружила бы их, а сама защитить их от новых набегов не могла. Все провинции к югу от Дуная, считай, склавинами заняты, и то же самое грозило бы Пелопоннесу, если бы эллины не восстали.
— А острова и Киренаика?
— Острова попросились к эллинам сами, когда склавины применили свои лодки для нападения на Фессалоники с моря. А Киренаика — это недавние события, которые ты и сам прекрасно помнишь. Твой Шахрвараз так лихо занял Египет, что испугались и греки в Киренаике. И что им оставалось делать?
— А ваши и тут ни при чём? — съязвил шах-ин-шах, когда снова отсмеялся, — Я не в обиде, Ахемениды не владели Киренаикой, и вы молодцы, вовремя подсуетились, своих прикрыли. Так и надо делать, и тут я ваших только в пример своим могу поставить. Но раз уж дела обстоят так, то что теперь остаётся от империи румийцев? Зачем она теперь такая вообще нужна? Давайте тогда и поделим её окончательно. Я не претендую на территории за морем. Были и там владения Ахеменидов, но я не стану мелочиться. Азиатской частью я не всей могу овладеть твёрдо из-за румийского флота, который может высаживать свои десанты в тылу у моих войск. Пусть ваши возьмут себе всю европейскую часть, мне её не жаль, но избавят меня от этой головной боли на море. Вашим — Европа, мне — Азия.
— Не я принимаю такие решения, величайший, но думаю, что наши не пойдут на это. Во-первых, слишком длинная граница, а Дунай зимой часто замерзает, и тогда его не блокируешь флотом, а дикари могут переходить его по льду во многих местах. Во-вторых, множество склавинов уже поселилось к югу от него, и что делать с ними? А в-третьих, не нужны нашим и ромеи-христиане. Держат границу по Дунаю, ну и пусть держат дальше.
— Но из-за их флота я не могу прочно овладеть Азией!
— Зачем она тебе прямо сейчас, величайший? Дайте боги, чтобы ты переварил и то, что успел уже проглотить. У тебя твой собственный народ стонет под бременем новых военных налогов, вряд ли им рады и народы Сирии и Египта, а значит, и их тоже удержать будет не так-то легко. Оставь Малую Азию для своих потомков, дабы и им тоже было чем прославить себя. Или ты опасаешься, что тогда наши и в ней установят дружественное им государство, которое будут защищать от всех?
— Ну, если вашим не нужен север страны яванов, то наверное, не нужна и Азия?
— Я уже сказал тебе, величайший, что решать это не мне, но предполагаю, зная решающих, что — да, не нужен ни север Греции, ни Малая Азия. Может быть, Средняя с Аттикой и знаменитыми в прошлом Афинами, но пока никто не рассматривает вопроса и о ней. Возможно, заинтересует военно-морская база в Константинополе для контроля над проливами и Пропонтидой, но и об этом разговоров пока не ведётся.
— А ваши не боятся, что Ираклий, сохранив достаточные силы и флот, нападёт на эту вашу яванскую Элладу?
— Это уже пробовал Фока, пробовал Никита. Если их тройной христианский бог так любит троицу, пусть попытается и Ираклий, — Ширин фыркнула, а Хосров рассмеялся.
