— Мы, сирийцы, армяне и египтяне — еретики для ромеев, — и шахиня коснулась креста на своей груди, показывая, что имеет в виду христиан-монофизитов, — Персы для них язычники, то есть ещё худший враг, чем христиане-еретики. Но греки вашей Эллады — мало того, что язычники, так ещё и отступники от христианства. Это самое худшее для ромеев, а Ираклий даже войну с персами представляет перед своими халкидонянами как священную войну за истинную веру. Так как же он тогда примирится с отступниками в Элладе? Разве не решит он, что его священный долг — восстановить в ней христианство?
— Скорее всего, великая, именно так и случится, — ответил Ремд, — Но Юстиниан был посильнее Ираклия, а чем кончились его войны, Африканская и Италийская? Только зря надорвал силы Империи, и последствия этого надрыва его преемники расхлёбывают до сих пор. Но допустим, он даже и победил бы в этих войнах — так могло бы случиться, не приди тогда наши на помощь вандалам и остготам. Но силы-то всё равно были бы в этих войнах надорваны, оставшиеся — разбросаны и по этим странам тоже, а народ всё так же изнурен непомерными военными налогами. И те же дикари с севера, и те же войны с вами на востоке. Сомневаюсь, чтобы его преемники смогли удержать все его завоевания, даже и удайся они ему. Ну так и ради чего тогда он надрывал Империю?
— И опять ты намекаешь на меня? — ухмыльнулся шах-ин-шах.
— Водится за мной такое. Ты, величайший, в схожем положении с Юстинианом, победившим в своих войнах на западе. Ты точно так же напрягаешь в войне с ромеями все силы Ирана, но и со всех остальных сторон ты окружён уж всяко не друзьями. На востоке от тебя тюрки и индийские эфталиты, и тюрки дружат с ромеями, а на севере кавказские аланы и хазары, тоже союзники ромеев, и только на юго-западе арабы — просто любители пограбить, где что плохо лежит. Но даже они стали для тебя проблемой после того, как ты уничтожил и присоединил к себе их царство Лахмидов. А ведь оно надёжнее прикрывало тебя от набегов дикарей из пустыни, чем это сейчас делают там твои войска.
— Да какие у меня там войска! Доброго слова не стоят!
— В том-то и дело, величайший. Но лучших тебе взять для Аравии негде, пока они заняты войной с ромеями. Но что будет, если ты надорвёшь лучшие силы в войне с ними? Разве не обидно будет, если после таких успехов твоё государство разорят дотла какие-то дикари из аравийских пустынь?
— Арабские бедуины? — Хосров расхохотался, — Ну, ты уж скажешь тоже! Набег через границу для разбойничьего грабежа — вот и всё, на что способны эти дикари!
— Да, пока лучшие войска у тебя ещё есть, хоть и заняты в другом месте. А что, если часть их будет разгромлена, а другая поднимет мятеж? Что, если государство охватит смута? Как бы ни были смехотворны арабы, может случиться и так, что хватит даже их.
— Ну, в принципе, смута у нас, считай, при каждой смене шах-ин-шаха бывает, и какая-то очередная, допустим, оказалась и такой, что зашаталось и всё наше государство. Но арабы? Это если только вся Аравия объединится против нас, но как она объединится вся? Это же арабы! У них каждое племя и каждый клан только себя считают достойными верховодить над другими, а каждая вера только себя признаёт единственно правильной. У них одних только христианских вер штук пять или шесть, не знаю точно, иудейских ещё больше, и даже старая традиционная вера не у всех одинаковая, хоть и одни и те же боги. А есть и наши зороастрийцы, есть индийской веры, а в их священной Мекке ещё какие-то Покорные появились, новая секта, тоже строгие единобожники, как иудеи, но почему-то считают свою веру особой и, конечно же, тоже единственно верной. А традиционалистам так уже своими проповедями надоели, что те их, того и гляди, изгонят или вырежут.
— Ты забыл, величайший, упомянуть ещё и маздакитов, одна из общин которых тоже осела в Мекке. Там они, конечно, почитают и местных богов, но сохранили отличия своего учения от официального зороастризма, и его проповедь имеет успех среди арабов. Сами они, естественно, Аравию не объединят, но что, если какая-то из многочисленных местных сект переймёт их призывы к богатым делиться с бедными? Её вера тогда сразу же станет популярнее других, а сама секта — сильнее. И тогда — как знать?
— Маздакиты? Их много и у нас. Жаль, дед не додавил их до конца!
— Я на это и намекаю, величайший. Напрасно твой дед отверг предложенную ему нашими помощь в расследовании и розыске всех ещё скрывающихся маздакитов. А теперь, когда они оправились от разгрома, они могут снова стать большой проблемой.
— Дед считал, что и сам прижал их достаточно, а ваших впусти только в страну, так всё в ней своими деньгами и оборотистостью к рукам приберут.
— Ну, напрасно он так. Мы уже сколько поколений земляное масло возле Казмы добываем, а разве всё прибрали к рукам в бывшем царстве Лахмидов? Только промыслы и фактория, которая как платила раньше налоги Лахмидам, так платит их теперь и тебе. Ни в лов жемчуга не лезем, ни в караванную торговлю. Зачем, когда наша морская выгоднее, а жемчуг Тапробаны и Сокотры лучше вашего? Вот их — да, наши предки давно прибрали к рукам, но много ли ты видел беглецов оттуда?
— В основном все тянутся туда, да только не всех там принимают.
— Далеко не всех, величайший, как и у нас. Но сейчас-то у нас с тобой речь не об этом. Твои войска устали от долгой войны, народ — от растущих военных налогов, дамбы и каналы запущены от небрежения из-за нехватки рабочих рук, забранных в войско, а от обильных дождей реки выходят из берегов и заливают поля. Случись обострение бедствий — как тут легковерным не прислушаться к проповеди маздакитов? Стремление твоего отца быть добрым правителем для своего народа достойно всяческой похвалы, но при этом он перестал преследовать эту вредоносную секту, понадеявшись на её показную покорность.
— Да, отец был падок на показуху и сам любил её. Помню, в военном походе, я был ещё юн, не уследил за конём, и он забрёл пастись на поле какого-то дехканина. Отцу донесли об этом, и он велел взыскать с меня сумму ущерба, а коню отрубить уши и хвост. Штраф был справедлив, и мне не было жаль этих денег, пустяковых для меня, но важных для того простолюдина. Но зачем было уродовать превосходного коня? Только для того, чтобы об отцовской справедливости говорили на всех базарах?
— Скорее всего, величайший. Без этого могли и забыть быстро, а такой случай не могли не запомнить, а вместе с ним и все его обстоятельства. Но хотя коня и жаль, лучше бы твой отец хоть десяток таких коней изуродовал, чем маздакитам снова поднять голову позволил. От них вашей стране вреда будет многократно больше.
— Знаю, атлант. И на меня, когда я в Арране в изгнании сидел, вышли посланцы от тамошней секты хуррамитов. О прадеде мне напоминали и предлагали поддержку всех маздакитов Ирана, дабы я уже на троне те времена прадеда вернул. Да только я с ума ещё не сошёл, чтобы с маздакитами связываться и на них опираться! Что я, сам эту историю правления прадеда не знаю? Поэтому и готов был простить все обиды Бахраму Чубину и замириться с ним — лучше уж с ним, чем с этими. А когда не вышло, предпочёл сбежать к румийцам и с их помощью власть себе вернуть. Хотел, как укреплюсь на престоле, снова эту секту прижать, как дед прижал, но тут сперва эти мятежи, потом Лахмиды, после них эти набеги пустынных дикарей, потом эта Армения, потом этот мятеж у румийцев и этот беглец оттуда, назвавшийся Феодосием. Как тут было упустить такой случай? Казалось, усажу этого самозванца императором румийцев, да верну то, что Маврикию уступил за его помощь, а возможно, и больше. Но и Фока этот, хоть и простой сотник, а восемь лет продержался, и армян этих двух, Никиту с Ираклием, я прозевал. Взял-то столько, сколько даже и не мечтал, но — да, ты прав, погряз я в этой войне, а до маздакитов, которыми хотел заняться с самого начала, так руки и не дошли.
— И не дойдут, пока этой войне с ромеями не видно конца. А тем временем в той священной для всех арабов Мекке тамошние маздакиты под своими красными знамёнами проповедуют паломникам своё учение, которое нравится нищебродам.
— И ты думаешь, арабы пойдут за ними?
— За ними самими — нет. Но их учение повторяют сами арабы в своих племенах и кланах. С ним приходится считаться их собственным шейхам. Рано или поздно, кто-то из них догадается включить суть учения маздакитов в собственные проповеди, и вот тогда — не за самими маздакитами, а за ним, своим и авторитетным для арабов — они пойдут. А маздакитам не составит большого труда убедить их шейхов и богатую верхушку повести свою голытьбу на соседние страны. Зачем им делиться с ней собственными сокровищами, гаремами и запасами, когда можно отнять всё это у соседей? А кто тут у них ближайший богатый сосед? Да, пока он им не по зубам, но что, если его поразит смута? А маздакиты с удовольствием придут вместе с ними, и их поддержат местные, взбаламутив бедноту.
— Проклятие! Не дай Ахурамазда случиться подобному, но — да, может выйти и так. Я опасался тюрок, но их Каганат развалился, опасался румийцев, но война с ними для меня удачна, а вот арабские дикари — даже в голову не пришло связать их с проклятыми маздакитами, которые в самом деле могут помочь их объединению. А кем, кстати? Кого ты подозреваешь больше? Христиан? Иудеев? Традиционных староверов?
— Абсолютно без разницы, величайший. Кто угодно может додуматься перенять у маздакитов их призывы к делёжке с беднотой, и тогда за ним пойдёт вся их голытьба. Я даже не удивлюсь, если это окажется вообще какая-то мелкая и маловлиятельная секта, о которой сейчас даже и не подумаешь всерьёз.
— Вроде этих Покорных безумного пророка Мухаммада? — хмыкнул шах-ин-шах, — Он болен, и ему бывает плохо от вина, так он всей своей секте пить его запретил!
— Собственно, этим он и обозлил всех в Мекке. Но вина не пьёт и большинство бедуинов, которым просто не на что его купить, и если Мухаммад уцелеет, да ещё первым переймёт призывы маздакитов — я бы не зарекался даже от него.
— А наш народ — верно, устал от войны и тяжёлых налогов. Ты предлагаешь мне, значит, замириться с Ираклием?
— Именно сейчас, величайший, это и возможно на выгодных для тебя условиях. Он в ещё худшем положении, чем ты. Испортил монету, снизив её золотое содержание в два раза, но денег всё равно не хватает, и он возобновил выпуск пергаментных, которые не довели до добра и Юстиниана. Он набирает новую армию, призывая в неё и склавинов, но и они ещё толком не обучены, и он не уверен ещё в их надёжности. А что тебе Малая Азия, которой ты всё равно не можешь овладеть прочно без флота? Потребуй от него всей северной Месопотамии и Армении с выходом к Скифскому морю, Киликию и Кипр, но и ему оставь остальную часть страны. Если ты ещё и позволишь ему закупать в Египте хлеб для голодающего Константинополя, в обмен на уступку тебе половины всего его военного флота, вся столичная чернь потребует от него поскорее соглашаться на твои условия.
— И ты думаешь, он смирится с ними в будущем?
— Конечно нет. Но в ближайшие годы он не будет готов возобновить войну, и ты получишь передышку от неё. Ты дашь отдых войскам, вернёшь рабочие руки в хозяйство, а твой народ будет рад снижению налогов. И у тебя наконец-то дойдут руки додавить раз и навсегда эту зловредную и опасную для государства секту маздакитов. Тебе не избежать новой войны, но лет через пять ты уже наведёшь порядок внутри Ирана, армия и народ от напряжения отдохнут, в Сирии и Египте тоже будут рады сниженным налогам, а на море у тебя уже будет и свой флот. Ираклий, конечно, отдаст тебе самые ветхие корабли, но ты за эти пять лет и обновишь их, и моряков наберёшь в Александрии, Финикии, Киликии и на Кипре. А если мир продлится дольше — тебе от этого только лучше. Чем дольше этот мир с ромеями продлится, тем лучшей будет твоя готовность к новой войне с ними. У Ираклия положение хуже, а исправить его труднее, так что время будет работать на тебя.
— Если я решусь пригласить ваших, они помогут мне покончить с маздакитами?
— Помогали же ещё твоему деду и покончили бы ещё при нём, если бы он сам не воспрепятствовал деятельности наших, опасаясь их влияния. Если тебя это не испугает, то и наша помощь будет намного эффективнее. Особенно, если ты и сам проведёшь реформы в интересах народа и этим выбьешь почву из-под ног у маздакитов.
— Дать народу то, что обещают маздакиты, но самому и без их участия?
— Именно, величайший. И тогда выкорчевать эту заразу с корнем будет легче.
— Ты предлагаешь мне небывалое, — задумчиво проговорил Хосров, — Сходу я на всё это пойти не могу. Всё это надо ещё хорошо обдумать, да обсудить с нашими умными головами, убедить знатных и военачальников, да и с тобой, думаю, мы поговорим об этом ещё не раз. А пока — отвлечёмся на более приятное. Тебе, Ширин, наверное, интереснее с верховной жрицей будет побеседовать о древней мудрости?
— Ну, не ваш же языческий разврат мне смотреть! — фыркнула та, удаляясь.
— Мы — язычники, нам — можно, — и оба рассмеялись.
На помост, едва дождавшись для приличия ухода строгой христианки-шахини, взбежала фигуристая танцовщица из числа храмовых жриц. Задудели флейты, зазвенели бубны, а затем и мониста на самой танцовщице, когда она закружилась и заизгибалась в древнем, ещё халдейском, если не вообще шумерском, танце живота. И жрица эффектная, и танец зажигательный, а традиция — ещё с тех древнемесопотамских времён достоверно, а если самим жрицам верить, так и вовсе с седой допотопной старины. Ведь кто такая эта персидско-армянская Анахита, если не ассиро-вавилонская Иштар и Астарта финикийцев? Богиня плодородия и любви, в храмах которой всегда существовала и священная храмовая проституция. Давно уже нет древней обязанности для всех невест пройти через служение богине, но по-прежнему нет любовниц искуснее, чем храмовые жрицы, у которых учатся их искусству и наложницы из гаремов знати и самого шах-ин-шаха.
Тайны из этого никто в Иране не делает. Но способ заработка жриц для храма — это одно, а их искусство, хоть и выработано оно именно ради этого — уже другое. Этому и порядочной женщине поучиться у храмовых шлюх не зазорно, дабы тем лучше ублажить на ложе законного мужа. Кто может себе позволить — не пренебрегают. Наверняка знают об этом и атланты. Уж те-то, которые с Ираном дело имеют — просто обязаны знать. Пусть знают и завидуют! Уж на что Ширин христианка и фыркает от этих зрелищ, но тоже ведь училась этому здесь, попав в шахский гарем. Да что Ширин! Даже Мария, дочь Маврикия, которую Хосров взял в жёны в Константинополе, будучи в изгнании и решая с румийским императором цену его военной помощи в возврате престола — и она, именитая румийка и христианка, по прибытии в Ктесифон тоже прошла обучение в храме Анахиты искусству её жриц. Христианство христианством, на это шах-ин-шах не покушается, но женщины в его гареме обязаны соответствовать занимаемому ими положению. И хотя вовсе не ради этого он встретился с этим атлантом в этом храме, где не нужно соблюдать официальный церемониал дворцового приёма, а можно пообщаться с собеседником накоротке, говоря с ним откровенно и без этикетных недомолвок, заодно — пусть видит, понимает и завидует.
