— Зачем они устроили этот балаган? Всё ведь на самом деле было совершенно не так, — Хедвига поморщилась, — Я понимаю, что этой небольшой арены никак не хватит для размещения большого количества бойцов, да и дорого это, но если уж они празднуют, как они считают, победу над моим народом, и считают это частью обучения своей молодёжи военному делу, могли бы изобразить всё и поправдоподобнее.

— Не воспринимай эту театральщину всерьёз, — хмыкнул Марул, приобнимая за талию свою наложницу-тевтонку, — Это у них как патриотическое воспитание, а кому при нём интересна правда? Римской черни, большинство которой никогда и не видело живого, свободного и вооружённого кимвра, тевтона или амброна, нужно просто зрелище битвы, в которой свои побеждают чужих, хотя бы отдалённо похожих на тех, кого они изображают. Представление ведь даже к годовщине Акв Секстиевых не приурочено, и я почти уверен, что придумывавший эту постановку театрал не утруждал себя абсолютно ненужными ему консультациями с ветеранами. Ему заказали эффектное зрелище для ротозеев, в которых он толк понимает, и что ему было заказано, то он и сделал, как знает и понимает. Правды в этой постановке нет и десятой доли, но гегемонам, скорее всего, понравится.

— Но зачем тогда вообще приплетать Аквы Секстиевы? — пожала она плечами.

— Чистая политика. Устроитель этих Игр курульный эдил Марцелл друг Красса Оратора и вместе с ним сторонник Мария, а тот поддерживает законопроекты нынешнего плебейского трибуна Марка Ливия Друза. А они очень неоднозначные даже в глазах этой черни, и на время летнего перерыва между заседаниями сената и народными собраниями ведётся борьба за симпатии избирателей. Обозвали это зрелище Аквами Секстиевыми, и если оно толпе понравится, это сработает на авторитет Мария, а вместе с ним — и Друза.

— Это же не бой будет, а избиение, — заценила Хедвига, — У тех, кто изображает мой народ, не настоящее оружие моих соплеменников, а какое-то странное. Оно даже на железное не похоже. Приглядись сам повнимательнее.

— Да, я знаю. Дерево, выкрашенное под металл. Но какие тевтоны, такое у них и оружие. Твои соплеменники там если и есть, то несколько человек от силы, дожившие до этого дня каким-то чудом. Многие вообще темноволосы и даже смуглы, больше похожи на нас или вообще на мавров, чем на ваших германцев. Если среди них мелькнёт вообще чёрный из Африки южнее мавров, я и этому не удивлюсь. Набрали осуждённых на казнь преступников, какие попались, вручили бутафорское оружие и поставили перед выбором — либо в этой пародии на бой погибнуть, либо быть затравленными собаками.

— А кто тогда изображает римлян?

— Скорее всего, осуждённые не на казнь, а на рабство солдаты из числа римлян и латинян. Строй знают, оружием владеть обучены и за шанс заслужить прощение, не особо рискуя жизнью, драться будут охотно и всё сделают так, как им велено.

— И такие кровавые спектакли нравятся римской черни? — поразилась тевтонка.

— Римляне считают это разновидностью настоящих гладиаторских боёв. Одна из их особенностей как народа. Нам этого, наверное, не понять, но знать их — надо.

Разумеется, ничего общего с реальными Аквами Секстиевыми представленная на арене резня не имела. Ну, почти. Когда смертники, изображавшие германцев, ринулись со своим бутафорским оружием на своих вооружённых как нормальные легионеры якобы римских противников нестройной толпой, те сразу же метнули пилумы и сомкнули щиты, пустив в ход гладиусы. Не было ни предварительного выезда вперёд римской конницы с притворным отступлением, ни легковооружённых застрельщиков, ни отдельных когорт — две трети ряженых римлян выстроились грубым подобием фаланги в четыре шеренги, а одна треть — три десятка пеших и полтора десятка конных — поскакала и побежала вдоль спины Большого Цирка для захода в тыл всем полутора сотням ряженых германцев — это имелись в виду войска, выделенные Марием в засаду и ударившие в тыл тевтонам, чем и ограничивалось всё сходство с реальным сражением. Марул, сын Арунтия, ещё в Корпусе детально разбиравший с сокурсниками реальные Аквы Секстиевы, с трудом сдержал смех, когда ряженым главным силам пришлось выручать запыхавшуюся ряженую засаду.

Двенадцать лет назад произошло это сражение, а на следующий год Верцеллы, он школотой ещё был, а к юнкерским годам и от римских ветеранов подробные сведения были собраны, и от купленных на невольничьих рынках тевтонов и кимвров. Даже не быв там и не видя той реальной бойни, Марул знал о ней поточнее и поподробнее, чем даже его наложница, наблюдавшая за событиями с обозной телеги ещё мелкой шмакодявкой и кое-что видевшей собственными детскими глазёнками. Вот кому реально повезло из тех очевидцев с той проигравшей стороны, так это ей. Ну, не одной, конечно, были и другие, но мало их таких оказалось из всей массы тевтонов с амбронами, а через год и кимвров. Бабы ведь у них тоже отчаянные. И римские ветераны подтвердили, и с той стороны, что после истребления войска при штурме обоза и с оружием бабы на победителей бросались не все, но и далеко не единицы, и самоубивались многие, перед этим детей убив, дабы и они плена и рабства избежали, так что тех, которые попали таки на невольничьи рынки, ещё и не так-то легко было взять живыми и хотя бы относительно невредимыми. Хедвиге крупно повезло — и не убили, и не изувечили, и слишком мала была, чтобы как баба кого из победителей или работорговцев заинтересовать, и испанцам приглянулась, и отбор их прошла, весьма непростой и отсеявший многих. Как потом к ним в дом попала — это уже, как говорится, другая история, до которой тогда ещё дожить надо было...

Окончательный исход постановки был, конечно, предрешён, но мелкие детали оставались в воле случая. И это не упущение постановщика, всё это работало на подогрев зрительского интереса. С цельнодеревянным копьём шансы против солдата со скутумом, в кольчуге и шлеме крайне малы, но какие-то всё-же есть. Деревянным, но острым концом можно руку или ногу зазевавшемуся противнику повредить, а при особо редких ловкости и везении — и в глаз его поразить, если не убив, то изувечив, а главное — выведя из строя. Дубиной при удачном ударе можно и шлем промять, а выдернутый из убитого товарища римский пилум пробьёт при удачном броске и скутум, и кольчугу. Против строя никаких шансов на победу, но собственную жизнь не за просто так отдать, а на искалеченного, а то и убитого противника разменять какие-то шансы судьба предоставить вполне могла. И их ряженые варвары не упускали. Один убитый наповал, один живой, судя по возне с ним, но непонятно, спасут его или нет, а в настоящем бою был бы заведомый покойник, шестеро раненых не смертельно, но из строя выбывших — несли потери и ряженые римляне. И это главные силы, которые в строю, а когда с тыла на ряженых тевтонов налетела без строя и запыхавшаяся от бега вокруг всей арены ряженая засада, тех оставалось ещё достаточно, чтобы заняться и ей. Двух лошадей конникам завалить ухитрились, одного из всадников — не было видно за их спинами, как именно с ним разделались, но орал он, как кошак, когда его рвут собаки — так же истошно и так же недолго. Остальные конные повернули назад, чего при реальных Аквах Секстиевых не было, и кое-кто из зрителей их освистал, а сосед Марула презрительно сплюнул.

Набежавшим следом за ними пешим, не успевшим отдышаться и построиться, пришлось ещё хуже. Человек пять свалились, двое без признаков жизни, половина так и не метнула толком пилумы, когда на них развернулись все уцелевшие ряженые тевтоны, сообразив, что с этими проще будет продать жизнь подороже. Кончилось это бегством от них всего засадного отряда, его преследованием всеми варварами и преследованием уже их бегом и безо всякого строя ряжеными главными силами, а в результате — безобразной свалкой, в которой ряженая римская сторона одержала верх уж точно не за счёт строя и хвалёной римской выучки. Просто их оставалось к тому моменту намного больше, да и вооружены они были уж всяко не дрекольем. Но потери победители понесли и там, хоть и не разглядеть было за дальностью, какие именно. Кое-где на зрительских скамьях даже смеялись, навлекая на себя праведный гнев ортодоксальных урря-патриотов, в паре мест потасовки случились, и одна, кажется, не обошлась без членовредительства. На арену тем временем выбежал и театрал-постановщик, размахивавший руками, топавший ногами и оравший ничуть не тише убиваемых — представление явно выбилось из его сценария, и в конце концов он навёл порядок — победители построились, уводя немногих пленных баб.

Пока их уводили с арены, на зрительских скамьях добрая четверть хохотала над визгливой истерикой театрала, и тут уж ссор не возникло, поскольку одинаково смеялись и критики зрелища, и урря-патриоты. Оскорблённый в лучших чувствах деятель искусства разразился новой истерикой похуже бабьей, вызвав новый взрыв смеха и издевательский свист толстокожих гегемонов, и прислужники увели его с арены принудительно, пока цел. Кто-то ведь запросто мог и запустить в истероида чем-нибудь, что попадётся под руку, и хорошо ещё, если это будет яблочный огрызок или арбузная корка, а не камень. Сам эдил Марцелл недовольным не выглядел. А какая разница, понравилось ли толпе избирателей само представление или конфуз с его концовкой? Главное — смеялись, а не освистывали и не ушли, не дожидаясь конца. Людям нравится смеяться, и до конца года ещё далеко. Про конфуз забудут после новых зрелищ, которых будет до конца года ещё несколько, о смехе же память останется. И пускай замышлялась не комедия, а воспитывающая гражданский патриотизм трагедия, особенно с учётом весьма немалого количества и вполне реальных жертв, трупы которых сейчас выволакиваются с арены, так — тоже неплохо. К концу года избирателям будет за что помянуть его добрым словом, и это зачтётся как ему самому, так и его друзьям и политическим союзникам.

— Вряд ли среди них был хоть кто-нибудь из твоих соплеменников, — напомнил Марул нахмурившейся наложнице, — Кельты разве только, среди них иногда встречаются и тёмные, но германцем даже из светлых мне не показался никто. А ведь я видел всех, кто попал к нам, да и кельтов знаю достаточно хорошо. С кем-то ещё в Луже ваших тем более не спутаю. Как боец очень неплох был тот, который раскидал троих, отнял у одного меч и успел убить одного и ранить двоих, пока с ним не разделались всем скопом, — он показал руками характерные приёмы, — Кажется, ещё перед этим кого-то одного сделал — молодец, хорошую цену взял за свою жизнь. Жаль, что убили — с удовольствием выкупил бы такого молодца. Но ведь он тоже темнее меня и уж точно не мог быть из ваших.

— Ну, не темнее, примерно такой же. Но ты прав — если это тевтон, то я тогда не иначе, как мавританка, — невесело пошутила Хедвига, — И всё равно всё это мерзко. Хоть я и была тогда соплячкой, но видела и помню, что и как там было на самом деле.

— Ты тартессиец? — спросил вдруг Марула его сосед по скамье.

— Марул Марций Максим, центурион тартессийской фактории в Остии.

— Римский гражданин и целый тартессийский центурион? Ну, моё почтение. А я Тиберий Вальгий, опцион из ближнеиспанской армии Тита Дидия. У него дослужился до опциона, а у Гая Мария при Аквах Секстиевых я был ещё, конечно, рядовым легионером. Пятая центурия Седьмой когорты Третьего легиона. Судя по твоим жестам, ты говорил о том бойце, который раскидал тех увальней и обезоружил одного, завладев его мечом? Да, ловок и находчив, ничего не скажешь. Если бы уцелел, из него мог бы выйти настоящий гладиатор. Может быть, даже не худший, чем Менодор Киликиец, учивший фехтованию нашу центурию. Не хотел бы я столкнуться с таким, вооружённым настоящим оружием. Весь этот балаган — фарс, который мог выдумать только фигляр, никогда не державший в руках боевого меча, — римлянин презрительно указал на арену, — Посмотрел бы я на этого актёришку там, у Акв Секстиевых! Тевтоны были достойным противником, и после боя с ними от нашей центурии осталась половина ей состава. Варвары, не знавшие дисциплины и правильного строя, но уполовинить нас, обученных гладиаторами, им это не помешало.

— Кое-кого там, говорят, даже смяли? — полюбопытствовал Марул, слыхавший и не самые приятные для римлян подробности от ветерана-тевтона.

— Скажем уж прямо — обратили в бегство! — хмыкнул бывший легионер, — У нас Шестая центурия задала стрекача, оголив нам фланг, тогда-то мы и потеряли многих. Если бы не Квинт Серторий, приказавший растянуться соседней с нами Седьмой когорте, смяли бы и нас. Был момент, когда ещё немного, и мы сломались бы — хвала богам, Марцелл не промешкал, спас от позора. Не этот Марцелл, конечно, который нынешний эдил и устроил сегодня весь этот смехотворный балаган, а другой, наш военный трибун. Гай Марий нас и Седьмую когорту потом в пример стойкости ставил оробевшим бегунам, но если честно, то мы просто побоялись бежать. Мы тогда так устали, что далеко не убежали бы, и все это понимали. Нет, кто бы что ни говорил, а из наших все скажут, что тевтоны — противник был очень достойный. Не будь они варварами и нашими врагами, убившими многих из наших ребят, я бы не погнушался распить с кем-нибудь из них кувшинчик доброго вина.

— После того, что вы устроили в захваченном лагере тевтонов? — не удержалась от колкости Хедвига, показав неплохое владение латынью.

— Ты из них, как я понимаю? То-то мне и казалось всё время, что похожа, и я всё гадал, тевтонка ты или кимврка. Непотребство, конечно, наши тогда учинили, и мне тебя понять нетрудно. Но безобразничали наши нестроевые обозники, да та Шестая центурия из нашей когорты, выслуживаясь после своего бегства. Вся наша когорта тогда смеялась над этими горе-героями, когда выяснилось, что пятерых из них убили ваши женщины. Ну, туда этим сукиным детям и дорога, откровенно говоря. Не знаю, правда, что устроили бы мы на их месте, тоже ведь обозлены были за наших, но когда дошли, всё было кончено и без нас. Говорю же, мы тогда так устали, что даже бежать не могли. Потом примерно так же было и с кимврами при Верцеллах. Больше всех тогда досталось солдатам Катула, но хватило и нам. От того старого состава нашей центурии после Верцелл осталось вообще пятнадцать человек. И в их лагере тоже резвились другие, которых что-то не было видно в первых рядах во время боя. На войне — как на войне.

— В долине Ибера кимвры оставили о себе не самую приятную память, — заметил Марул, — Вряд ли они повели бы себя лучше и в Италии, если бы прорвались в неё.

— То-то и оно, — подхватил римлянин, — Аквы Секстиевы были далеко от страны тевтонов, и не мы шли на их землю, а они на нашу. Точно так же и Верцеллы были не на земле кимвров, а на нашей земле. Да, я слыхал, что в их стране где-то страшно далеко на севере стало невозможно жить, и если это правда, то мне их жаль, но мы-то тут при чём? Кто звал их к нам? У нас, что ли, полно бесхозной земли? Ветеранам войны с Югуртой на Церцине в Африке землю дали, но что там за земля? Сухая и бесплодная, на которой и не жил никто. Не просто же так по сотне югеров наделы нарезали. Целая латифундия, если по нашим италийским меркам, да только попробуй получи ещё с неё такой урожай, как с тридцати югеров в самой неплодородной части Италии! Так ведь ещё и растянулось это наделение землёй на три с половиной года! Вот закончился в прошлом году срок и моей службы, а свою землю я всё жду и жду и не знаю, сколько ещё прожду свой заслуженный честно надел. Где и в каких неудобьях мне его ещё дадут, когда дождусь — тем более. Нет у нас лишней земли, особенно в Италии, и не нужны нам в ней непрошенные чужаки. Вы, тартессийцы, тоже ведь не остались в стороне, когда кимвры пытались влезть в Испанию?