— Обученная наложница — это сразу от четырёх тысяч и до шести. Твоя тевтонка загорелая, этого в Риме не любят, но шикарна, и если дать сойти загару, то уж точно тысяч пять, не меньше. Боюсь даже представить себе, какой налог содрал бы с тебя за неё Катон.
— Не в этом суть, Тиберий Вальгий. Представь себе, что мы с тобой объявляем роскошью любого раба и берём налог на роскошь со всех владеющих рабами. Ну, не такой грабительский, как у Катона, и в зависимости от реальной цены раба, зато за всех. Пускай это будут умеренные суммы, но зато каждый цензовый год, то есть раз в пять лет. Чем это тебе не источник средств на закупку казной дорогого зерна в неурожайнве годы? Разве это не лучше, чем портить римский денарий?
— Ну, если только очень умеренные суммы, а иначе ведь наши нобили удавятся от жадности и встанут насмерть. А очень умеренные — понимаешь, пять модиев в месяц — больше, чем достаточно для холостяка, но слишком мало на семью. На жену и детей до их совершеннолетия хоть по паре модиев, но следовало бы добавить. У нас с женой двое, так в десять модиев мы редко когда укладываемся, а по льготной цене мне положено только пять. Ещё не меньше пяти приходится покупать по рыночной цене, а она в неурожайные годы и до пяти денариев за модий взлететь может. А на нужные мне пять модиев это уже сколько я должен где-то заработать за месяц на один только хлеб? — он принялся считать на пальцах, — Это получается...
— Двадцать пять, — подсказал ему Марул, — Четверть сотни. А твоё солдатское жалованье составляло треть денария в день грязными, и вряд ли ты пошёл бы служить в армию, если бы рассчитывал зарабатывать больше или хотя бы столько же в городе. На перевод семье после вычетов денариев шесть остаётся, но и их платят не каждый месяц, а тремя выплатами в год. Ну, что-то ещё подработаешь урывками между службой, но это же крохи. Жена тоже случайными подработками много не заработает. Семья у тебя, конечно, всё время в долгах?
— То-то и оно. Гай Марий, конечно, не обидел с долей добычи и не поскупился на наградные от себя, но на долги ушло почти всё. С мятежных рабов на Сицилии — какая с них добыча? Если бы не мародёрство по мелочи, да не наградные от Мания Аквилия, не хватило бы и на оплату долгов. В Терманции с Титом Дидием добычу взяли неплохую, да ваши ещё при отборе рабов для себя не обидели, да в опционы выслужился, да наградные от Дидия — неплохо к рукам прилипло, если честно, но опять же — долги. Кое-что от тех денег ещё осталось, но не знаю, хватит ли до получения земли и подъёмных. Так что мало пяти модиев дешёвого хлеба на семью.
— Ну, ты уж прямо всего и сразу хочешь. Для начала хотя бы уж на этой норме надо систему наладить, чтобы работала без перебоев, а тогда уже, регулируя тот же налог на рабов, постепенно и на добавочные нормы для семейных выйти.
— А почему только на рабов?
— Не только, но прежде всего на рабов. Причём, на любых, включая и дешёвых. Это они оставляют вас без работы и заработков, и чем дороже будет обходиться владение ими, тем выгоднее будет пользоваться не рабским, а вольнонаёмным трудом.
— Теперь понял! Одной стрелой, значит, сразу двух зайцев? Ну ты голова, Марул Марций! Так погоди, ты же римский гражданин и наверняка имеешь всаднический ценз. А почему бы тебе самому трибуном не выдвинуться? Знаешь, я бы за тебя проголосовал.
— Благодарю тебя за честь и доверие, Тиберий Вальгий, но — уволь, — проговорил Марул, когда они с Хедвигой отсмеялись, — Мне и в нашей фактории служится неплохо, а ворошить ваш гадюшник — пусть его ворошат те, кому интересен ваш cursus honorum. Всё, о чём я тебе сказал, у нас сделано ещё во времена молодости моего деда. Ну, у нас другой народ и другая жизнь, поэтому не совсем так, а на свой манер, но суть — примерно такая. Но нашему государству не было тогда ещё и столетия, и традиции только складывались, так что нашим предкам было легче менять жизнь в нужную сторону. Ваши умные головы вряд ли дурнее наших, и если они не сделали у вас примерно так же — я ведь не знаю всей римской жизни, и наверное, есть на это у вашего народа и какие-то свои веские причины. Вполне возможно, что я их не знаю и их влияние на вашу жизнь упускаю из вида.
— Да вот она, главная причина! — буркнул римский ветеран, указывая в сторону прилавка с фруктами высших и самых дорогих сортов, среди которых гордо красовались отваренные — ради консервации и непригодности к посадке и выращиванию — в сахарном сиропе ананасы, апельсины и бананы, — Простой римский горожанин вроде меня не может позволить себе и этих яблок с виноградом, а уж вот эти новые, которых никогда не знали наши предки — и подавно. Чтобы жрать все эти лакомства в три горла напоказ друг перед другом, наши сенаторы и всадники спускают на свои пиры состояния, и добрая половина их удовольствия от пиров в том, что другие в это время считают каждый асс и давятся в очередях за дешёвым хлебом!
— Так, Хедвига, держи, — велел Марул наложнице по-турдетански, протягивая ей кошель, — Помнишь наш междусобойчик у Васькиных, когда мы отмечали рождение у них пацана? Вот, изобрази-ка для семьи ветерана примерно такой же гостинец. И не торгуйся.
Сжав губы, чтобы не рассмеяться, тевтонка принялась придирчиво перебирать, как это умеют только бабы, роскошнейшие деликатесы, отбраковывая половину, и когда набор её наконец устроил, цитрусовые в набранной ей корзине преобладали над фруктами Италии, среди них торчали две грозди бананов, а сбоку она подпёрла их самым большим ананасом, какой только отыскался на лотке. А картинно водружая между ним и бананами кулёчек отобранных поштучно сахарных леденцов, она и губу закусила, сдерживая смех.
— Неплохо живут тартессийские центурионы! — аж присвистнул римлянин, когда она небрежно отсчитывала торговцу денарии сразу по пять.
— Ну, не все, не везде и не всегда, — ухмыльнулся Марул, — Но некоторые — иной раз могут кое-что себе позволить.
— Верно, я и забыл — твой отец ведь в вашей стране вроде наших сенаторов. А у вас пирушка по какому-то случаю намечается?
— Не у нас, а у вас! — вывалила его в осадок Хедвига, вручая корзину.
— Не всё же одним только вашим толстосумам лопать, верно? — добавил Марул, — Побалуй разок себя и жену с детьми тем, чем лакомятся на своих пирах они.
— А за что?
— Считай это подкупом избирателя. Если Марк Ливий Друз захочет выдвигаться в трибуны и на следующий год, проголосуешь за него. А если не захочет — за того, кого он порекомендует как продолжателя своего дела. Ну, есть у нас с ним разногласия в вопросе о денежной эмиссии, но портить денарий ему всё равно никто не позволит, а в остальном он — достойный и приличный человек, а не какой-нибудь рвущийся к власти демагог.
— Всего-то? Я и так собирался голосовать за него. Не знаю уж, как и благодарить тебя, Марул Марций.
— Погоди, рано ещё, — Марул развязал маленький кошелёк и выложил ему оттуда четыре раза по пять денариев, — Так, стоп, вот этот давай взад, это силановская фальшивка, на тебе вместо неё вот этот прошлогодней чеканки. Этот уж наверняка настоящий, — они оба рассмеялись, — Ты говорил, пятнадцать человек вас осталось после Верцелл от старого состава вашей центурии? Если кто из них в городе — собери, помянете погибших. Мы вам крепко подгадили тогда с кимврами, и этим тогда от наших руководил мой отец. Считай это моим извинением перед всеми вами за отца. Не держите на нас обиды. Мы сберегали своих и ближайших друзей и союзников.
— Да на что тут обижаться? Правильно вы всё делаете, конечно. Жаль, что наше начальство не такое, как ваше. Но это судьба, а какой смысл обижаться на судьбу? Может, зайдёшь ко мне?
— Как-нибудь в другой раз. Выходные — хорошая вещь, но пролетают быстро, а до Остии путь не близкий, и от службы меня никто не освобождал. Да, и вот что ещё. Вам землю когда обещают? Если затянут с этим делом, то выкрои время и наведайся к нам в нашу факторию. Для постоянной работы у нас свои люди есть, но часто бывает разовая, на которую не хватает своих рук.
Гребная барка, даже не особо выматывая гребцов, шла вниз по течению Тибра. По дороге был бы день пути пешком или полдня верхом, если не выматывать коня, а вниз по реке — часа три. Пассажиры, в основном торгаши между собственно Римом и Остией, обсуждали меж собой представление в Большом Цирке. Будучи если и не богатыми, то уж всяко зажиточными людьми, многие имели рабов и разбирались в них, так что не спутали бы ни сирийца с германцем, ни сарда с галлом, и фарс с подменой тевтонов разномастным преступным сбродом всем был понятен. Но это никого не возмущало. Греко-римский мир не избалован достоверностью постановочных зрелищ. В театре ещё больше условности, к которой его завсегдатаи привыкают настолько, что перестают обращать на неё внимание. Не придирались особо и непрофессионализму бойцов. Никто и не ждал, что сражаться на арене будут настоящие гладиаторы. Дело даже не в деньгах, которые, впрочем, деловые люди тоже считать умеют, дело в количестве. Где их взять, столько гладиаторов на такой массовый бой? Масштаб же внушал уважение — сотни три, если не четыре с обеих сторон, и это разом, а не по частям, растянутым на пару-тройку дней. Такой массовкой римского зрителя баловали пока ещё нечасто. Что до деталей — даже Хедвига, уткнувшись Марулу в плечо, тихонько посмеивалась, когда какой-нибудь напыщенный торгаш, заведомо нигде никогда не служивший и в фехтовании ничего не смыслящий, нёс очередную ахинею.
— Удовлетворена? — спросил её Марул по-турдетански.
— Абсолютно! И да, благодарю тебя за то, что не сам вручил ему корзину, а дал это сделать мне! Щедрая подачка победителю из рук побеждённой, живущей лучше него! За такое удовольствие мне даже не жаль тех денег, которые я могла бы выторговать, если бы ты не запретил мне торговаться! — они рассмеялись, — Хоть и вряд ли он поймёт такую тонкость, но всё равно приятно. А мстить им — да, ты прав, не за что. Мои соплеменники выполняли свой долг перед своим народом, они — свой перед своим, всё справедливо. Как кто обошёлся с пленными — мне-то уж точно жаловаться не на что. А в Италии — ну, это не солдаты уже виноваты. Но это его приглашение к себе! — она рассмеялась, — Наверняка же самый верхний этаж инсулы?
— Ну, не ниже четвёртого, скажем так. Первые этажи у них — ты сама видела, на них лавки, мастерские, забегаловки и тому подобное. Самый шикарный из жилых этажей — второй. Там и просторно, и потолки высокие, и окна большие, и балконы, и внутренняя отделка хорошая. Ну, ты видела сама, когда мы на той неделе к публикану Марку Геллию заходили, и он распустил павлиний хвост, хвастаясь обстановкой. Если бы не отсутствие водопровода и ватерклозета, было бы не хуже, чем у нас. Третий этаж проще и беднее, но ещё сносно. А четвёртый — помнишь наши подвалы и чердаки при учебной эвакуации?
— Брррр! Нет, ну день перекантоваться и ночь переночевать можно, но они что, всё время там так живут?
— На четвёртом этаже, если инсула хорошая, ещё бывают отдельные комнаты, но это на всю семью, а выше — только если сами занавесками огородят свой закуток. Ну, приспосабливаются как-то и обживаются — лучшего-то ведь жилья они позволить себе не могут, если и на хлеб не всегда зарабатывают.
— Ужас! Я думала — ну, пусть теснее, чем у этого павлина Геллия, пусть голые стены, пусть маленькие окошки и низкие потолки, но не настолько же! Дети-школьники рассказывали после экскурсии, но я думала, преувеличивают. Их специально водили?
— Да, чтобы увидели собственными глазами и знали, как живёт самый массовый, а значит, и самый типичный римский гегемон и цивилизатор. У нас расскажут тем, кто в Риме не был и сам римской жизни не видел. Где получается — фотографируем, но ты же понимаешь, что не везде и не всегда это удаётся. При этом, заметь, общественные туалеты у них есть, иначе ведь просто засрали бы город, а общественных бань нет. У приличных людей на втором этаже своя купальня, воду рабы натаскают и согреют, на третьем её уже нет, но керамическую, а то и бронзовую ванночку там позволить себе ещё могут, а выше моется тот, кому лень чесаться, — Хедвига расхохоталась, — Особенно зимой, когда вода в Тибре холодная.
— Я бы искупалась и зимой, раз уж больше негде. Но это — если ещё раньше не наложила бы на себя руки от такой жизни. Поэтому у них и лестницы на второй и третий этажи отдельные от лестницы на верхние?
— Да, чтобы массовые гегемоны сверху поменьше мозолили глаза, уши и носы приличной публике с нижних этажей. Вот так и живут.
— Ну да, фотки-то я видела, но я подумала, что это вообще какое-то пристанище бродяг. А жить так всё время — палатка в военном лагере в десять раз лучше.
— Так и есть. Поэтому многие из них и пошли охотно в армию, когда Гай Марий начал набирать в неё неимущих граждан. Ну и оказались не самыми плохими солдатами. А Бойориг своим походом в Испанию дал Марию время на то, чтобы обучить их и сделать лучшими, чем все прежние призывные из крестьян. Со старой римской армией твой народ справился бы, наверное, как справлялись и кимвры не один раз, а вот с этой новой — ну, ты сама знаешь, чем кончилось.
— Да, особенно для проданных в Италию. И наших очень много было, а кимвров, говорят, ещё больше, но уже теперь мало кто остался в живых, и это же за какие-то десять лет. Я могу ещё понять римских солдат, которые защищали свою страну и убивали врагов, и не их вина в том, что их врагами были мои соплеменники. Но за что выморили пленных купившие их римские хозяева?
— Хедвига, никто их целенаправленно не морил и у римлян. Ну сама подумай, кто стал бы морить рабочие руки, когда их не хватает? А их не хватало катастрофически. Пока на севере шла война с вашими, восстали рабы на Сицилии. После твоего народа и кимвров римские армии перебросили туда. Кого-то из восставших рабов убили в боях, а кого-то казнили для устрашения прочих. Но работать-то вместо них кто-то должен? Вот туда для их замены и попало большинство ваших. И обращались там с ними абсолютно так же, как и с сирийцами, и с малоазиатами, и со всеми прочими. Ничуть не хуже.
— Но тогда почему там была такая смертность именно наших и кимвров?
— Из-за климата. Это же южная страна. Жаркое солнце, другая пища, даже вода другая. Всё не так, как на севере. Южные народы ко всему этому привычны, северные нет. Ваши люди — крепкие, сильные, но южный климат, южная пища и южная вода многим из ваших не подходят. Слабые для южных пищи и воды желудки и бледная кожа, к которой плохо пристаёт загар. Таким нужно загорать постепенно и понемногу, но работать на жаре одетым ваш северянин не может, а прохлаждаться в тени кто же ему позволит? Шевелись, раб, солнце ещё высоко. Кто ему виноват в том, что он не таков, как привычные хозяину и его надсмотрщикам рабы из южных стран? И откуда им было знать об этом заранее?
