— Да не то, чтобы не любим. Кого-то ведь отобрали, в том числе и тебя. Просто мы знаем, что такая человеческая порода не для нашего климата. Ты обратила внимание, что из всех ваших ты — самая смуглая?

— Ну, не самая и не из всех. В Массилии были несколько наших и смуглее меня, но их ваши не отобрали. Хильда объясняла нам, что из-за характера, но поняла я, в чём тут дело, только уже у вас, когда нас сводили в ваш зверинец и показали в нём обезьян. И да, я заметила, что из отобранных и попавших к вам наших смуглее меня никого нет. Ты ведь в Нетонисе обратил на нас внимание только потому, что мы загорали и зимой?

— Естественно. А уж когда ты искупалась в зимнем море — это был сильный ход. Ты тогда уже знала, что у нас в семье и это тоже ценится?

— Мы все знали — подсказала наставница-гетера. Но на то, что это поможет, я не рассчитывала. Просто очень обидно стало и захотелось хоть в чём-то уделать эту индуску, которая так откровенно и с такой уверенностью в успехе строила тебе глазки.

— Да, это и был решающий тест. Хотели уделать её вы все, но пересилила себя и решилась на такой лихой трюк первой — только ты. Ради этого стоило устроить спектакль.

Как и планировали, в факторию успели к ужину. Сойдя на причал, тевтонка уже по-новому взглянула на водяное колесо, от которого работал водоподъемник, черпающий и подающий в водонапорную башню фактории воду из Тибра. Да, эта речная вода не для питья, если не прокипятить, но водопровод и ватерклозеты во всех квартирах на всех трёх этажах небольшой, но добротной инсулы, а небольшие термы помимо помывки солдат и рабочего персонала обеспечивали ещё и горячее водоснабжение. Примитивнее, чем дома, намеренно неказистее внешне, дабы поменьше мозолить глаза туземцам, но привычный уровень удобств обеспечен. Блажь или мелочная торгашеская экономия на рабах с точки зрения обитателей богатых римских домусов с их собственными мраморными купальнями и хвастливая роскошь с точки зрения обитателей верхних этажей римских инсул, пока ещё и с греческими-то общественными банями не знакомых.

— Ты не так уж и много потерял, — утешил Марул коллегу-сослуживца Васькина, которому именно на этот день выпало дежурство по фактории, — Безобразная бойня, даже отдалённо не похожая на реальные Аквы Секстиевы. Гегемонам это понравилось, ну так ты же сам знаешь их вкусы. Один хрен жаль, конечно, что у нас здесь пока ещё нет новых компактных плёночных фотокамер, кое-что стоило пофоткать, но ведь не последний же у них цирковой фарс такого рода?

— В этом году, скорее всего, последний. А на следующий — сам ведь знаешь.

— Ага, Союзническая. Даже если Друза и не грохнут, хрен он добьётся римского гражданства для италиков, так что заваруха неизбежна, и это наверняка тоже надолго, как и в ТОЙ истории.

— То-то и оно. И по моим каналам тоже нет оснований надеяться на другой ход событий. Обидно, млять!

— А в довершение к этой обиде с тебя ещё и причитается. За вербовку агента. В смысле, вербанёшь-то его ты сам, а возможно, что и не одного, но удочку я закинул, и он наверняка клюнет. В общем, с ветераном мариевским мы в Цирке познакомились, он уже дембель, ждёт положенной ему земли, а реальные темпы наделения ты знаешь. Семейный, а работы постоянной ни хрена нет. И он не один такой. Дальше разжёвывать нужно?

— Понял, не нужно. Если выгорит — с меня в натуре причитается. Цизальпинская и Нарбоннская Галлия, Сицилия и Македония с Ахайей для них выбиты, если мне склероз не изменяет. Сегодня же радирую начальству, оно решит, где агентура нужнее, а берущий на лапу человечек в земельной комиссии на примете имеется. Через него и с наделением решение вопроса ускорим, и блат с выбором надела организуем. Так ты говоришь, он ещё и не один может заявиться?

— Он обмолвился, что их полтора десятка уцелело от старого состава центурии, и я ему проспонсировал для их компании поминальную пьянку по павшим при Велцеллах сослуживцам. Ну, все полтора десятка, сам понимаешь, вилами по воде писано, но если и хотя бы пять человек из них приведёт, ты ведь вряд ли обидишься?

— Марул, тогда с моей службы нехило причитается. Только мне бы по мелочи ещё кое-что, и за это уже будет причитаться с меня лично. Мне тут настучали, что твой отец несколько фальшивых силановских денариев раздобыл. Никак нельзя один из них у него выканючить?

— Так настоящих же начеканят столько, что хоть жопой их жуй.

— Так в том-то и дело. Настоящий любой дурак достанет, а эта пробная партия фальшивых так и останется единственной. Представляешь коллекционную редкость?

— Понял. Для тебя — абсолютно не вопрос, — Марул потянулся за кошельком.

81 год до нашей эры, Рим.

— Вы не очень-то спешите помочь нашим испанским наместникам! — диктатор Сулла откинулся на спинку роскошного резного кресла из чёрного дерева, которое он в своём доме предпочитал не имеющему спинки официальному курульному.

— Дальняя Испания не обращалась к нам за помощью, Луций Корнелий, а по нашим сведениям и не нуждается в ней, — ответил ему визитёр, — Но если такая нужда у неё появится, то разумеется, наше правительство окажет ей военную помощь в полном соответствии с договором о дружбе и союзе.

— Я говорю о Ближней провинции, Марул Марций, — уточнил правитель Рима, — Я прекрасно помню об условиях договора, по которым вы не обязаны оказывать помощь и ей, но разве в Тартессс не поступала жалоба на подвластных вам веттонов и даже лузитан с вашей территории, бесчинствующих в Ближней Испании?

— Мы сожалеем об этих бузотёрах, не подчинившихся запрету. Все они изгнаны их общинами, лишены нашего гражданства и объявлены вне закона. Мы их не защищаем и не намерены защищать от справедливой кары, Луций Корнелий. В воле наместника хоть распять их на крестах, хоть сгноить на рудниках. Против них мы оказали бы помощь, но без обращения за ней наши войска по договору не вправе пересечь границу.

— Меня больше волнуют кельтиберы Ближней Испании, которых могут подбить на очередной мятеж ваши бузотёры. Всё время им что-то не так, всё время хоть кто-то, да занят разбоем, всё время то один их город, то другой на грани мятежа. Сейчас Риму нужен хлеб, я послал Помпея на Сицилию и в Африку, но он нужен и из Испании, кельтиберы и так неспокойны, а тут ещё проклятый Серторий и ваши разбойники!

— Если наместник Дальней Испании попросит нас оказать помощь и его коллеге против кельтиберских мятежников, наш Большой совет, правительство и царь этот вопрос рассмотрят. И хотя речь будет идти, разумеется, только об отдельном и разовом договоре, который никогда не сможет быть вменён Тартессу в постоянную обязанность, думаю, что вопрос вполне решаем.

— Как и в Нумантинскую войну со Сципионом Эмилианом?

— Да, что-то вроде этого. Или тебя что-то не устраивает в таком варианте нашей помощи, Луций Корнелий?

— При такой вашей помощи, Марул Марций, немалая часть мятежников избегает заслуженной ими кары. Я говорю о нумантинце Ректугене и Лутии, из которой он увёл от справедливой расправы четыре сотни тамошних мятежных бузотёров. И случилось это не без помощи тартессийского префекта, некоего Турмса Марция Максима.

— Это я понял, Луций Корнелий, — усмехнулся гость, будучи названному Суллой префекту родным внуком, — Но позволь сформулировать твоё замечание несколько иначе — так, как его понимал мой дед и понимаю я сам. Четыреста молодых, ловких и отважных горячих голов из Лутии под началом опытного в военном деле и прославленного вождя не пришли к Нуманции, не предприняли попытки прорыва в неё на помощь к её защитникам и даже не устроили ни единой диверсии в тылу римлян и их союзников. Вместо этого они покинули не только страну кельтиберов, но и вообще Испанию. Это случилось пятьдесят лет назад, и разве вернулся с тех пор в страну хоть кто-то из них или их детей и внуков? Они просто исчезли точно так же, как если бы были убиты, и это не обошлось Риму и его союзникам ни в единого убитого или хотя бы раненого солдата.

— Но они избежали кары!

— За преступление, которого не успели совершить? А не кажется ли тебе, Луций Корнелий, что вечное изгнание — достаточно суровая кара за так и не исполненное ими их преступное намерение? Как и для их оставшейся в Лутии родни, для которой они, считай, всё равно, что умерли. Если кто и избежал тогда заслуженной кары, так это сам Ректуген и несколько его спутников-нумантинцев. Ну, ещё их семьи, которые мой дед нашёл и спас от расправы, если родство с преступником для тебя тоже преступление. Но это была цена ухода будущей общины изгнанников, которая нуждалась в вожде и его помощниках. Ты же военный человек, Луций Корнелий. Ты воевал и в Италийскую, и в Митридатову, и в обеих ты дал немало сражений. Посчитал бы ты сам чрезмерной такую цену за удаление с поля боя четырёх вражеских центурий или кавалерийской алы?

— Из тебя мог бы выйти неплохой адвокат, Марул Марций! — оценил диктатор, когда отсмеялся, — Этого могут не понять штафирки на Форуме, но я — как военачальник — понимаю. Для военного трибунала ты почти идеально защитил своего деда от обвинения в пособничестве мятежникам, — Сулла ухмыльнулся уголком рта, давая понять, что шутит.

— За которое он не миновал весьма суровой кары, — отшутился Марул, — И не он один, а все наши военные, кто знал и понимал. Ректуген и его спутники сумели обмануть бдительную охрану осадных укреплений, незаметно пересечь расположение осаждающих и преодолеть внешний охраняемый периметр. Хорошо ли ты представляешь себе, Луций Корнелий, душевные муки наших военных, отдававших ТАКИХ людей атлантам? Дед с большим сожалением рассказывал мне, какое применение нашла бы им наша армия.

— Да! Понимаю! — бывший легат Италийской войны и проконсул Митридатовой ржал, схватившись за живот, — Клянусь яйцами Марса, понимаю! Римское правосудие не покарало бы суровее, и мой приговор — оправдательный за полным отбытием наказания! То есть, если бы вы не были уверены, что скрыть их присутствие у вас не удастся, и Рим потребует их выдачи, вы бы обязательно оставили таких молодцов у себя, как и я сам на вашем месте, конечно! — диктатор снова расхохотался, представляя в цвете и в лицах и откровенно смакуя самоочевидный для него расклад, — Да, таких и мне было бы до слёз жаль отдать кому-то другому. Мальчишкам из кельтиберской Лутии повезло с вождями, а ещё крупнее повезло атлантам, захапавшим себе их всех вместе с ними. Да, я представляю обиду твоего деда! Если в чём-то Рим и пострадал от его действий, то уже одним этим он жестоко отомщён! В Термантинскую войну было то же самое?

— Ну, не совсем, Луций Корнелий. К нам за военной помощью не обращались, и наши войска в том деле не участвовали. Но купцы, конечно, такие пройдохи, что если где почуют выгоду, то пролезут в любую щель, и если выяснится, что кто-то помог кому-то и из термантинцев уйти к атлантам, меня это не удивит. К морю оттуда можно выйти хоть через васконов, хоть через кантабров, которые не подвластны никому. Север Лузитании нами тоже не контролируется, а уж галлеки с астурами — и подавно. Торгуем, конечно, с ними со всеми, но к рукам прибрать — коротки пока руки.

— Ну, не прибедняйся. Тит Дидий рассказывал мне, как ваши отбирали среди его пленников самых лучших, да я и сам помню ваш отбор среди тевтонов и кимвров. Лучших ведь отобрали. И наверняка ведь не всех перепродали атлантам?

— Рабы — другое дело, Луций Корнелий. Продажей их в рабство Рим тем самым наказывает их достаточно и больше не имеет к ним претензий. Покупка лучших из них и освобождение достойных никак поэтому не ухудшает наших отношений с Республикой. Естественно, часть мы оставляем у себя. Тевтонов и кимвров большей частью атлантам сбагрили, у них есть страна с подходящим для них климатом, а кельтиберы нам и самим сгодятся. Тоже, конечно, дикари ещё те, но детвора, пока вырастет — пообтешется.

— И если мы попросим вас помочь против кельтиберов на тех же условиях, что и в Нумантинскую войну, и я буду согласен на все ваши уловки, вы поможете?

— Я не уполномочен решать за Большой совет, правительство и царя, но причин для отказа тебе в этой услуге я не вижу ни малейших.

— А против Сертория? Не буду скрывать, в наибольшей степени меня беспокоит в Испании именно он. Прирождённый военачальник, вроде Мария или меня, и с ним наши наместники испанских провинций могут и не совладать.

— Боюсь, Луций Корнелий, что с этим могут возникнуть и затруднения. И вовсе не потому, что Квинт Серторий опытный и талантливый военачальник, а потому, что он — римский военачальник. Да, он мятежник, но он — римлянин. Одно дело, когда мы вместе с Римом воюем против варваров, как и предусматривает наш договор о дружбе и союзе, но совсем другое, когда римляне воюют против римлян. Хорошо ли нам вмешиваться в ваши внутренние войны? Сам пойми, это же как если два брата что-то между собой не поделили и дерутся из-за этого, и хорошо ли, когда в их драку вмешивается сосед? Сегодня дерутся, а завтра помирятся, и тогда соседу его вмешательство могут припомнить оба. Нам, Луций Корнелий, очень не хотелось бы оказаться в положении такого соседа.

— Вы опасаетесь претензий к вам в будущем за то, что убивали римлян?

— Я сам не сформулировал бы лучше, Луций Корнелий. Да, именно этого мы и хотим избежать. Наше государство — друг и союзник римского народа в целом, кто бы ни возглавлял его в тот или иной момент, и нам очень не хотелось бы оказаться врагами той или иной его части, когда в нём нет согласия. Разве не будет это похоже на стервятника, решившего воспользоваться разладом ради лёгкой поживы?

— Я понял тебя, Марул Марций. Да, тут ты прав, это будет нехорошо выглядеть в будущем, и мне понятно ваше нежелание осложнять его. Римлян с Серторием немного, и с ними мы справимся сами. Не так много римских и латинских граждан и в Испании, даже если они и поддержат его. Но что, если его поддержат кельтиберы и другие испанцы?

— Если Квинт Серторий, опираясь на их поддержку, отложится от Республики и объявит себя испанским царём, это будет уже совсем другое дело. Мы дружим с Римом, а не с самозваными царями. Если вождь кельтиберских мятежников римлянин, от этого он не перестаёт быть вождём кельтиберских мятежников. О мятеже кельтиберов мы с тобой говорили, и просьба Рима о помощи против них в неловкое и двусмысленное положение нас не поставит.

— А заодно позволит вам снова разжиться хорошими кельтиберскими рабами? Вы ведь и на тех, которых перепродаёте атлантам, тоже ведь в накладе не остаётесь?

— В убыток себе никто, конечно, не торгует. Но нам ведь нужно было отоварить и те сомнительные денарии, начеканенные в Италийскую войну и позднее — до того, как с их чеканкой снова был наведён порядок. Ты же помнишь, Луций Корнелий, ту панику во время той войны, которая не прекратилась и после неё?