— Но ведь это же ерунда, Марул Марций. Ты же сам служил уже в Остии в год консульства Секста Юлия Цезаря и Луция Марция Филиппа. И твой отец тогда приезжал в Рим из-за предложений Марка Ливия Друза о выпуске бронзовых денариев. Помнишь же и сам наверняка, как Филипп осенью убедил сенат опротестовать все новшества Друза на основании противозаконности их принятия всех вместе. На этом всё и кончилось, и его бронзовые денарии так и не были пущены в оборот. Да, во время войны италики пустили слух о выпуске бронзовых денариев Пизоном и Муттоном, но ведь он же не подтвердился.

— Я помню, Луций Корнелий. Сам проверял их, царапая, и когда мы убедились в отсутствии поддельных, наша фактория принимала их без малейших сомнений. Не было у нас претензий и к денариям Катона и Сабина, невзирая на слухи о добавлении в их металл меди. Мы проверили и убедились, что паника беспочвенна. Но уже в денариях Цензорина и Лентула меди в их серебре оказалась не двадцатая часть, как это принято для монетного сплава, а половина. Это, Луций Корнелий, не то мелкое хулиганство с денариями Силана, которое предлагал Друз, это — уже злостное хулиганство. Да, мы знаем, что с финансами у Республики положение тогда было крайне тяжёлым, но так — не делается.

— А как вы узнали, что половина? Я слыхал, что проверку уксусом они прошли.

— Уксус и не покажет порчи монетного серебра медью, если её в сплаве меньше, чем шесть десятых. Но у атлантов есть другая субстанция, схожая с уксусом, выявляющая высокое содержание меди. Есть у них и способ установить её точную долю в сплаве, хотя для этого и приходится пожертвовать несколькими монетами. Цинна стал твоим врагом, но отдадим ему должное — с этим безобразием он покончил. Но этих порченых денариев было столько, что он не мог обменять их все. Мы так и не избавились от них полностью.

— Хорошо, я понял. Разумеется, я продолжу обмен. С серебром, правда, и моё положение далеко не блестящее, но вас ведь устроят и золотые ауреи? Я возобновил их чеканку, которую начал ещё в Греции, а греки не жаловали низкопробного золота, как и наши публиканы, и мой монетарий — Торкват, а не Цензорин. К нему ведь нет претензий?

— Ни к твоему монетарию, ни к выпускаемой им монете претензий нет. Хотя мы и не одобряем способов, которыми добыт пошедший на неё драгоценный металл.

— Ну, по крайней мере, я не грабил наших римских храмов, как это сделали мои враги. А что до греческих — разве не осквернили их первыми сами греки, нарушив право убежища для убиваемых по наущению Митридата римских граждан? Проскрипции — мера вынужденная. Как ещё можно было навести порядок и наполнить казну? Я и с Митридата взял контрибуцию точно таким же золотом, и оно тоже пошло на чеканку монеты. Аурей на аурей похож, и какое вам дело, откуда я взял золото для его чеканки? Ни я их теперь не отличу один от другого, ни вы. Для вас они все мои, и уж вы-то их зарабатываете честно.

— Да собственно, как пайщик нашей Атлантической компании я к твоей монете не имею ни малейших претензий, поскольку атлантов волнует только её качество. Если бы ты ещё и неудобств нам лишних для торговли не создавал, было бы и вовсе прекрасно. Не ты сам, конечно, если говорить о проскрипциях, а твои многочисленные Луции Корнелии Хапуги, которые не сильно лучше бардиэев Мария.

— Даже так? — Сулла снова расхохотался, — Я слыхал, что мариевская шантрапа, когда он захватил Остию и позволил её разграбить, пыталась напасть и на вашу факторию.

— И у Мария не было к нашей Атлантической компании претензий, когда наши наглядно разъяснили его бардиэям, что такое хорошо, и что такое больно. Наших пулевых полиболов и александрийских огнемётных сифонов на вразумление этого отребья хватило за глаза. И с Цинной, и с Октавием у нас была договорённость о том, что наша компания не участвует в римских политических дрязгах и не может рассматриваться ни одной из их сторон как их участник. Марий не приказывал этим бандитам напасть на нашу факторию, а наши ограничились её защитой и не предприняли вылазку для преследования бегущих. Просто отразили разбойничье нападение. Их бесчинства в остальной Остии Марий потом остановил и сам, а как с ними немного позднее обошёлся Серторий с полного одобрения Цинны, ты знаешь и без меня.

— И всё-таки моих Луциев Корнелиев Хапуг, не нападавших на вашу факторию и не бесчинствовавших в Остии, ты считаешь не сильно лучшими? — ухмылкой диктатор дал понять, что по достоинству оценил шутку, намекающую на освобождённых им рабов, принявших по обычаю его личное и родовое имя и оставивших свои прежние имена или прозвища в качестве будущих семейных когноменов.

— То, что они вытворяют сейчас по собственной инициативе, но с расчётом на твоё покровительство, а точнее — на уверенность их жертв в твоём покровительстве всем их неприглядным делишкам, не сильно лучше бесчинств бардиэев Мария. Ты узаконил и упорядочил их бессудный произвол, но твоих Хапуг слишком много, и ты же не можешь контролировать их всех, как не мог контролировать всех своих бардиэев и Марий.

— Но ведь на вас же это не отражается? Если хоть один посмеет, убивайте сами без малейших опасений, но лучше — возьмите негодяя живым, свяжите и доставьте ко мне, и я позабочусь, чтобы прочим стало неповадно.

— Разве в этом дело, Луций Корнелий? После тех мариевских твои знают, что и с ними будет так же, да и наша фактория с тех пор укреплена и усилена получше. Нам стало труднее торговать. Люди покупают меньше, поскольку боятся показать свой достаток. Не так уж и мало случаев, когда именно он становится причиной попасть под проскрипции.

— Но ведь я же сам слежу за составлением этих списков.

— Они слишком велики, чтобы ты мог проверить и вспомнить каждое имя в них. Как ты проверишь, кто из них вписан в соответствии с твоими указаниями, а кто дописан заодно с ними для поживы алчных и недобросовестных исполнителей? Я уже не говорю о том, что кого-то ведь могут и наоборот, забыть вписать, если тот предложит за это больше установленной тобой награды в два таланта

— Ты знаешь конкретные имена злоупотребивших моим доверием?

— Да какая разница, Луций Корнелий? Ты прекрасно знаешь и сам, что на скупке за бесценок имущества проскрибированных наживается прежде всего твоё же собственное окружение, — Сулла кивнул и улыбнулся уголком рта, оценив тактичность собеседника, не вспомнившего многочисленных случаев таких скупок им самим, — Какой смысл выяснять, кто из них стоит за злоупотреблениями, если все эти люди тебе нужны, и никого из них ты всё равно не тронешь? — стоявший за плечом патрона Луций Корнелий Хрисогон, бывший раб-домоправитель Суллы, а ныне его доверенный человек, сам замешанный в множестве махинаций с проскрипционными списками, заметно расслабился и ухмыльнулся, — А видя их и участвуя в них как рядовые исполнители, с них берут пример и не упускают своего и многие десятки, если не сотни всех этих твоих Луциев Корнелиев Хапуг. И разве в ком-то конкретном из них проблема? Ну, схватишь ты за руку, осудишь и распнёшь на кресте или сбросишь с Тарпейской скалы одного из них, двух или десяток. И что от этого изменится? Другие продолжат их дело, просто будут действовать осторожнее сами и щедрее делиться своей добычей с теми из твоего окружения, кто организовывает и покрывает их. Кого бы ты ни покарал из этой мелюзги, за каждым стоит очередь из желающих сменить его, и их слишком много. Ты ведь не одну тысячу рабов освободил, Луций Корнелий? Ты думаешь, они пойдут в солдаты или будут перебиваться случайными заработками? Нет, у них перед глазами есть примеры пособлазнительнее. Да, уже не поразбойничаешь открыто, как в те первые дни, пока ты ещё не навёл порядок, но проскрипции — тоже прекрасный шанс.

— Это не надолго, Марул Марций. Сейчас — да, я не могу обойтись без всех этих мерзавцев и вынужден на многое закрывать глаза. Слишком много и настоящих врагов у того порядка, который я установил, и не все они выступают открыто как тот же Серторий. Но когда я выкорчую всю эту тайную скверну, мои проскрипции прекратятся, а кое-кто из наживающихся на злоупотреблениях поплатится за них. Я знаю, что прописал Республике очень горькое лекарство, но ведь и болезнь была смертельной, я же хочу покончить с этой болезнью раз и навсегда, чтобы такое лекарство никогда больше не потребовалось вновь. Год или два, за которые мои реформы приживутся, и в терроре больше не будет нужды.

— Дайте-то боги, Луций Корнелий. Но ты создал опасный прецедент. Любой, кто посчитает себя незаслуженно обиженным Республикой, как был обижен ты, теперь будет знать на твоём примере, что оказывается, можно ведь и так. Да, не ты первым применил силу и принуждение, но трибуны-демагоги не в счёт, их беззаконие — именно беззаконие и есть, и даже террор выжившего из ума Мария — беззаконная тирания в чистом виде, и его примеру мало кто захочет последовать, а вот твой пример — упорядоченный по сравнению с ними и узаконенный — может оказаться заразительным для многих. А всем не угодишь, и тебе ли об этом не знать? Тот же Серторий, сложись обстоятельства удачнее для него, мог бы стать вторым Марием, но теперь уже знающим, как такие вещи делается правильно.

— Ты хочешь сказать, что я научил его на свою голову? — диктатор рассмеялся, — С моими годами и здоровьем мне столько не прожить, а Серторию без вашей поддержки не удержаться и в Испании. Я надеюсь, вы не ждёте, что он предложит Тартессу в уплату за военную помощь Бетику, о которой вы, конечно, не можете не мечтать?

— Мы знаем, что не предложит. Он твой враг, но такой же великодержавник, как и ты. Торговать провинциями Республики он не станет. Вот попытаться принудить нас к союзу с ним силой он, пожалуй, может, и тогда нам придётся защищаться, не спрашивая национальности у посягнувших на наши границы иноземных солдат.

— И будете абсолютно правы. Я запретил наместникам провинций пересекать их границы с войсками без постановления сената, и это относится ко всем их границам, в том числе и внешним. Особо оговорен и запрет вступать на территорию дружественных Риму государств, если это осуществляется не по их просьбе о военной помощи. Мой законный наместник Дальней Испании, если вторгнется на вашу территорию без вашей просьбы или постановления римского сената, будет считаться таким же преступником, как и Серторий. Любые ваши военные действия против него в таком случае законны и не могут считаться нарушением договора о дружбе и союзе с Римом.

— Серторий — грамотный в военном деле и популярный у солдат военачальник. Ему нетрудно будет обрасти большим войском, а обращаться с ним он умеет мастерски.

— Я понял, к чему ты клонишь. Договор с Римом не запрещает вашему царству наращивать ваши военные силы. Жизнь уже не та, которая была сотню лет назад, и армии тоже уже не те. Два или три легиона у претора, от четырёх до шести у консула — конечно, прежняя традиция устарела и нуждается в пересмотре. Формируйте себе новые легионы, наращивайте флот. Я не возражаю против трирем и даже квинкерем в его составе, хотя их число, наверное, попрошу всё-же ограничить. Если хотите — ловите и обучайте для войны даже слонов. У вас же есть свои? Они не очень-то помогли ни римлянам под Нуманцией, ни Югурте, но если они вам нужны — почему бы и нет? Старый запрет на них — это просто традиция, а не пункт договора. Но чтобы старшие из сенаторов не нервничали по старой привычке, давайте всё-же ограничим число ваших боевых слонов полусотней.

— Тартесс будет благодарен тебе за это, Луций Корнелий.

— Предков своих благодарите за их благоразумие. Надеюсь, пятнадцать, а то и двадцать легионов вы формировать не собираетесь?

— Ты ведь сам военный человек и прекрасно знаешь, что войск много не бывает. Их всегда или катастрофически мало, или просто мало, или всё равно мало, но больше не позволяет экономика, — оба рассмеялись.

— А в Италии за незыблемостью моих реформ проследят мои ветераны, которых я расселяю в ней. Конечно, всех недовольных проскрипции не изведут, но у оставшихся мои солдаты быстро отобьют охоту выступать, а их дети и внуки — привыкнут.

— Это тоже опасный прецедент, Луций Корнелий. Марий расселял ветеранов по провинциям, а ты подал пример наделения их землёй в самой Италии. Другие тоже землю в Италии захотят, и любой, кто пообещает им это, сможет повести их на Рим. Именно эту опасность и хотел предотвратить Марк Ливий Друз, предлагая всю общественную землю в Италии разделить между гражданами. А ты ещё и способ отъёма италийской земли у её прежних владельцев нашёл и тоже создал прецедент.

— Но ведь это может сделать только диктатор, а кто же захочет нового диктатора после моих проскрипций? Я же ещё и ради этого свирепствую, если ты не понял.

— Тебя тоже не хотели, но армия за твоей спиной добавила тебе убедительности. Появятся рано или поздно и другие, желающие последовать твоему примеру. С солдатами за спиной и они тоже будут достаточно убедительны. А твои ветераны, на которых ты так рассчитываешь, уж точно не образец добрососедства. Убивали ведь их, когда ты начал их расселять среди старожилов? Так наверняка ведь было за что. Ну, отомстили за них твои солдаты, так ведь это же множество новых жертв и новые родственники и друзья убитых, которым найдётся что припомнить твоим ветеранам в не таком уж и далёком будущем.

— И тогда они, конечно, поддержат тех новых солдат, которые захотят отобрать италийскую землю уже у моих ветеранов или их детей и внуков, — кивнул Сулла, — Я понял тебя. Возможно, ты и прав, Марул Марций, но что сделано, то сделано, а до последствий я вряд ли доживу. По крайней мере, я дал Республике шанс преодолеть болезнь, а уж как им распорядятся те, кто будет управлять ей после меня, это всё уже в руках богов и судьбы. Я выиграл для них время на размышления, которого не было у меня, и дайте боги, чтобы им хватило ума исправить мои ошибки и не наделать ещё худших. И кстати, насчёт богов — я намерен навести порядок и в вопросах религии. Как может быть благополучна Республика при нынешнем недостатке благочестия? Меня беспокоят все эти разговоры среди жрецов, особенно среди молодых, про это новомодное греческое учение, будто бы богов на самом деле то ли нет вообще, то ли они вовсе не такие, какими наши предки их представляли, то ли они не самостоятельны, а подвластны какому-то единому высшему сверхбожеству, не нашему, о котором мы ничего не знаем и никогда его не познаем. Моя молодость прошла вдали от изучения философии, и я не силён в ней. О чём-то таком слыхал краем уха ещё в детстве, но теперь об этом говорят чаще. После того, как мои солдаты немного пощипали Афины, оттуда приехал в Рим какой-то Филон Ларисский, и все эти разговоры связывают с ним. И мне тут донесли, что у вас в Тартессе тоже разбираются в этом, и это хорошо, что ты сейчас здесь. Можешь ли ты объяснить мне суть этого учения, не вдаваясь в дебри, а вкратце, как солдат солдату, чтобы я мог понять, полезно оно или вредно для нас?