— Ну, если вкратце, то это учение Карнеада Киренского, довольно старое, ещё до Ахейской войны. Суть в том, что бог не может быть личностным живым существом и в то же время всеблагим и совершенным. Я не помню всех логических выкладок, которыми он это доказывал, но доказывал убедительно. То традиционное представление греков о богах, которое мы знаем, восходит к Гомеру и Гесиоду. Но даже при всём уважении к ним, они не были ни жрецами, ни прорицателями. Они были поэтами. А поэт — он ведь на то и поэт, чтобы видеть мир не совсем таким, каков он есть. В учении Карнеада принято считать, что сотворившая мир совершенная и всеблагая сила или Абсолют бестелесна и безличностна, и человек слишком несовершенен, чтобы понять её или заинтересовать своей мышиной вознёй. Боги же — упрощённые проекции этой высшей силы, которые она являет людям для утоления их потребностей в божественном. Поэтому их Абсолют наделяет иллюзией телесности и личностности, чтобы они были понятнее людям. Ну, какое было понимание у тогдашних дикарей, такими Абсолют и явил для них богов. А с тех пор цивилизованные народы успели поумнеть, и им больше нет нужды цепляться за ошибочные представления своих славных и достойных почтения, но полудиких и невежественных предков.
— Так что, по этому учению получается, что мы чтим наших богов неправильно?
— Ну, не то, чтобы неправильно, а просто с некоторыми излишествами, которые на самом деле не нужны ни Абсолюту, ни явленным им богам. Вреда в этих излишествах особого нет, но нет и особой пользы.
— Может быть, это и так, но как нам быть твёрдо уверенными в том, что это не роковая ошибка, которая прогневит богов и навлечёт на нас бедствия?
— Без проверки, конечно, никак. Наши жрецы рискнули поверить этому учению и принять его ещё во времена самого Карнеада, и никакого гнева наших богов это так и не вызвало. Возможно, оно и не более угодно богам, чем старое, но оно и не гневит их.
— А боги у нас с вами, как и с греками, одни и те же?
— Да, хоть и являлись каждому народу в более привычном и понятном именно ему обличье. Учение Карнеада об иллюзорности этого обличья прекрасно эту разницу объясняет, и отождествление наших турдетанских богов с греческими, римскими, даже с финикийскими, лузитанскими и кельтскими, у нас никакого гнева богов не вызвало. Это же учение приняли и атланты — не те, которых красочно описал, а потом утопил в Море Мрака один ученик Сократа, а те, с которыми мы торгуем.
— Ну, если так, тогда хорошо, — заключил Сулла, когда отсмеялся, — Я обсужу с нашими жрецами это новомодное учение, и мы подумаем над ним. Но если оно верно, и боги вовсе не так гневливы, как мы привыкли представлять, то выходит, что я напрасно рассердился на этого дерзкого мальчишку Цезаря?
— А за что ты на него взъелся, Луций Корнелий, если это не тайна? Да, он горд и самоуверен, как и все молодые патриции сравнимого с ним происхождения и достатка. Ты сам разве не был бы таким же, будь и твоё детство таким же, какое было у него?
— Да не за это, конечно. Но он — фламин Юпитера. Это величайшая честь для его юных лет, но и величайшая ответственность. И это семейная должность. Муж верховный жрец, его жена — верховная жрица. Жена фламина Юпитера должна быть патрицианкой безупречной репутации, достойной быть верховной жрицей. А какая репутация у дочери Цинны, которого я задним числом включил в первый из моих проскрипционных списков? Вся его семья, соответственно, была лишена римского гражданства, и какая теперь из его дочери жена фламина Юпитера? Я велел Цезарю развестись с ней, чтобы женить его на более достойной, иначе какой из него фламин Юпитера? И что бы ты думал? Этот наглец отказался наотрез! Да ещё и публично заявил, что не держится за фламинат!
— И мне нетрудно понять его, Луций Корнелий. Мальчишка же мечтает с самого раннего детства о великих свершениях в духе Александра, а значит, о военной карьере. А как он её сделает, будучи фламином Юпитера?
— И всё равно это дерзость, граничащая со святотатством!
— Но ведь не переходящая же этой границы?
— В двух шагах, и может в конце концов и перейти. Особенно, если вы и дальше будете поощрять его в этом. В позапрошлом году вы подарили ему гладиатора-тренера, и вся Субура сплетничала о том, что юный Цезарь сражается с гладиатором во внутреннем дворе инсулы на деревянных мечах. Ладно, инсула — не Марсово поле, а деревянный меч — не железный. Это я согласен считать мальчишеским озорством. А в прошлом году вы ему подарили уже бронзовые меч и кинжал. Это-то зачем? Чтобы ему ещё сильнее захотелось потом взять в руки настоящий железный меч?
— А чем этот его меч не настоящий? Это же не простая бронза, а золотая бронза атлантов. Ты ещё найди такую тигельную сталь, которая будет заметно лучше её, — Марул шутливо изобразил попытку обидеться за качество эксклюзивного товара представляемой им торговой компании, — Оружия из такой бронзы не было даже у древних героев Гомера. Ну, разве только у полубогов, если им его подарили боги. Бритва из такой бронзы бреет лучше большинства железных, а меч из неё пружинит не хуже лучших стальных клинков. Но это — бронза, а не сталь. Священный канон запрещает фламину Юпитера прикасаться к железу, но не к бронзе, и Гай Юлий Цезарь не нарушает этого канона. Dura lex sed lex.
— Хорошо, согласен, это не нарушение, а хитроумный обход священного канона. И пока он размахивает своим бронзовым мечом дома, а не на Марсовом поле, формально это ещё не нарушение канона. Я ведь уже говорил, Марул Марций, что из тебя вполне мог бы выйти очень неплохой адвокат? Но лучше бы уж вы подарили ему не меч с кинжалом из этой хвалёной бронзы атлантов, а жертвенный нож для его служения Юпитеру.
— Если коллегия жрецов Юпитера решит, что жертвенные ножи из этой бронзы будут угодны божеству, пусть дадут нам образец, и мы закажем атлантам для священного культа хоть десяток таких ножей из их золотой бронзы в подарок вашим храмам. Именно храмам, а не человеку, который тяготится должностью фламина и не хочет им быть.
— Но ведь он — уже фламин. Ладно меч с кинжалом — наш капитолийский храм Юпитера Величайшего сгорел за год до этого, и причин для его гнева хватало и поважнее ребяческих игр Цезаря с деревянным мечом. Даже важнее, чем его ночные скачки на коне, о которых мне тоже донесли. Ты знаешь, какое имя он дал своему коню? Буцефал! Он и впрямь вообразил себя новым Александром Великим! Священный канон культа Юпитера запрещает его фламину ездить верхом на любой лошади, и это уже прямое нарушение, и только его несовершеннолетие вместе с тайной поездок позволяет не считать эти выходки тяжким святотатством. Для мальчишки это было ещё простительно, а достигнув наконец совершеннолетия, он прекратил свои ночные скачки. Но теперь вы подарили ему нового коня. Это-то вы зачем сделали? Каких бедствий нам ждать за это от разгневанного бога?
— Я протестую, Луций Корнелий, — Марул дурашливо принял позу оратора, — Раз уж ты произвёл меня в адвокаты, то прими и мой протест как судья от адвоката. О каком коне ты говоришь? Никакой лошади мы ему уж точно не дарили, готов поклясться.
— Ты считаешь, что полосатая африканская лошадь — не лошадь?
— Ах, Полосатик? Да, отличный скакун, и юному Цезарю он очень понравился. Но я уже сказал тебе, Луций Корнелий, что готов поклясться. Или доказать логически, что подаренный нами Цезарю полосатый африканский скакун — не лошадь.
— Не лошадь? А кто же он тогда?
— Африканская зебра — не лошадь и не осёл, а нечто, среднее между ними. Как мул, только не бесплодный гибрид лошади с ослом, а такой же вид животных, как и они. Мы называем их полуослами. Уши их подлиннее конских, но короче, чем у осла и мула, а хвост — ослиный. Видел ли ты хоть одну настоящую лошадь с ослиным хвостом? Даже у мула, который уж точно не лошадь, хвост вполне конский, а у зебры — ослиный. Какая же это тогда лошадь? Но отличие не только и не столько в хвосте. Важнее то, что и зебра, как и осёл, не даёт с лошадью плодовитых гибридов. Самка-то может дать потомство от самца лошади или зебры, но самец их гибрида бесплоден. Разве не так же обстоит дело у мулов? Этого-то я, конечно, не докажу тебе прямо сейчас или в ближайшее время за неимением в Риме самца гибрида лошади с зеброй, но у атлантов такие гибриды есть, и если ты хочешь убедиться в этом, мы закажем им. Кстати, такой гибрид, мы называем их зеброидами, ещё больше похож на лошадь, чем мул, если не считать полос, которые у некоторых бывают и малозаметны. Так что величина и резвость зебры ещё не делают её лошадью, и юный Гай Юлий Цезарь имеет полное право разъезжать на Полосатике хоть среди бела дня.
— Dura lex sed lex? — усмехнулся Сулла, — Ну что ж, вы, тартессийцы, относитесь к клятвам так же серьёзно, как и мы. Не нужно заказывать атлантам гибрида. Достаточно будет и твоей клятвы — не передо мной, меня ты убедил, а перед коллегией жрецов. Храм на Капитолии был величайшей из римских святынь, в которой хранилось много и других важных святынь римского народа. В его пожаре мы лишились даже Сивиллиных книг. Не удивляйся поэтому моей дотошности. Я мало смыслю в священных делах, но наши жрецы напуганы случившимся несчастьем, а на мне лежит величайшая ответственность за судьбу римского народа и Республики. Дайте боги, чтобы ты оказался прав, но слишком велика и цена ошибки. И что, если этот философ, учение которого вы приняли, всё-таки ошибался? Юпитер слишком наглядно выразил нам если и не гнев, то недовольство, и мы страшимся прогневить его окончательно. А Цезарь, не нарушая буквы традиции, нарушает её дух.
— Мне понятно твоё беспокойство, Луций Корнелий. Но давай рассмотрим этот вопрос немного с другого бока. Здание — очень старое. Если не считать облицовки, стены — сырцовый кирпич на деревянном каркасе, деревянные несущие колонны и деревянная крыша. Здание было великолепнейшим для времени его постройки, но с той поры успело пройти уже более четырёх столетий. Так давно уже никто не строит. Храм стоял на одной из вершин холма, а в такие места часто ударяют молнии. Рано или поздно такое несчастье должно было случиться. Только величайшей милостью Юпитера к Риму я могу объяснить то, что этого не случилось намного раньше. Да, возможно, сейчас Юпитер и недоволен, но чем именно? При пожаре ведь не случилось жертв среди именитых и уважаемых граждан? Если дело в чьём-то святотатстве, то разве не странно, что Юпитер не только не покарал сам, но даже и не обозначил конкретного оскорбившего его нечестивца? Мне кажется, бог просто намекнул римскому народу на то, что за прошедшие столетия достаток Республики многократно возрос, и она давно уже вполне могла бы выстроить для него гораздо более добротный и современный храм, достойный и его величия, и величия римского народа.
— В твоей мысли есть резон, Марул Марций, и я, конечно, обсужу её с нашими жрецами. Возможно, ты и прав. Но убедить их, что дело только в этом и ни в чём больше, будет нелегко. А многих из них крайне раздражают дерзкие выходки юного Цезаря, едва ли подобающие фламину Юпитера и едва ли угодные божеству.
— Я не стану оспаривать этого, Луций Корнелий. Но давай тогда и этот вопрос рассмотрим без предвзятости. Разве добровольность принятия фламината не важнейшее из требований священного канона? А какая добровольность была в случае с фламинатом Цезаря? Гай Марий вынудил его принять этот фламинат, которого он сам не хотел и не мог хотеть, поскольку мечтал о военной карьере и свершениях, достойных Александра. Разве не это он и демонстрирует наглядно каждой из своих выходок? Ты разве не слыхал о пророчестве какой-то нумидийской колдуньи, предсказавшей Марию семь консульств? Но говорят, она предсказала ему и то, что племянник его жены превзойдёт его в военной славе. А тебе ли не знать Мария? Он ведь и у тебя пытался отобрать твоё командование на Востоке, чтобы не дать тебе возможности превзойти его как полководца. Всё остальное он мог простить и позволить другим, но только не это. Точно такую же опасность для своего бесспорного и никем не превзойдённого первенства он усмотрел и в Цезаре. Иначе зачем бы ему было принудительно навязывать мальчишке фламинат, заведомо лишающий его малейшей возможности отличиться на военной службе?
— Да, такое — вполне в духе Мария.
— В том-то и дело. Но посуди сам, разве не совершил Гай Марий святотатство, нарушив священный принцип добровольности фламината? И разве не покарал его кто-то из богов вскоре после этого? Может, и не Юпитер, мы не можем знать точно, но кого из богов Марий мог оскорбить сильнее, чем его? Капитолийский храм сгорел уже после его смерти, но ещё при его сторонниках, продолживших его политику, да ещё и изъявших из храмов их сокровища для оплаты расходов на войну против тебя и твоих сторонников. И разве это сравнимо с ребяческими выходками Цезаря? Боги дали победу тебе, а не им, и какой ещё знак божественного благоволения тебе нужен от них? А Цезарь — племянник жены Мария, как и твоей первой жены. Двоюродный брат Мария-сына, но пострадал от Мария-отца. И чем плохо его желание исправить последствия святотатства Мария?
— Ну, может быть, ты и прав. Тогда, получается, Юпитеру могут быть не угодны не выходки Цезаря, а сам его фламинат, навязанный ему против его воли и наклонностей от природы? Это, конечно, надо обсудить со жреческой коллегией. Должность фламина пожизненная, но ты показываешь столько примеров хитроумного обхода всевозможных традиционных препятствий, что стыдно и нам будет не придумать что-нибудь подобное для Цезаря. Я не хочу подвергать его проскрипциям, хоть мне и советуют это некоторые. Но всё-таки — двоюродный брат сына Мария и зять Цинны, не желающий перестать им быть. Как допустить такого к военной карьере? Не выращу ли я из него тогда множества новых Мариев? Не знаю, что с ним делать.
— Мария Младшего больше нет, да и не были они с ним дружны. К фламинату Цезаря ты непричастен. Избавь его от этой тяжкой для него обузы, и его симпатии резко сдвинутся в твою сторону. Марий навредил ему, ты — восстановишь справедливость. Что до его жены — а в чём для тебя смысл проскрибирования Цинны? Убит он был и без тебя и ничем уже тебе не мешал. Ты не был причастен к его гибели и мог бы амнистировать его детей, и тогда они не были бы тебе врагами. Неужели имущество Цинны было настолько важно для твоей казны или для твоего окружения?
— Да нет, конечно. Я был зол на него самого. Даже не за то, что он спелся против меня с Марием, а за Понт. Марий-то что? Добился своего седьмого консульства и недолго им наслаждался. Цинна возглавлял Республику, пока я воевал с Митридатом. Не покойник Марий, а Цинна пытался лишить меня командования во второй раз, а когда это не удалось, послал против меня Флакка, и не его заслуга в том, что мне не пришлось с ним воевать. Я воевал с врагом Республики, а Цинна — попытался ударить мне в спину! Из-за его козней я не мог завершить Митридатову войну так, как хотел и считал правильным. А ведь именно из-за неё мы не довели до конца Италийскую, так и не взяв Эзернию и Нолу. Они и до сих пор не взяты по его милости. Если это не предательство, то что это тогда? И я уверен, что Митридат, которого мне не дали добить, ещё доставит Риму немало хлопот.
