— А, вы уже наслышаны? — херуск ухмыльнулся, — Мы с Публием Квинтилием долго смеялись, когда этот Сегест, метящий сменить моего отца, вздумал обвинить меня перед пропретором в подготовке всеобщего мятежа, представляете? Это же додуматься ещё надо было до такого! Нас с отцом именно эти, желающие восстать, скинуть хотят, и у них свои вожаки есть. Ну, допустим, перешёл бы я на их сторону, так что они, главенство своё мне тут же уступили бы? Разве для этого они на бунт племя подбивают? Для меня-то какой выигрыш от участия в их затее? У пропретора три легиона и куча вспомогательных войск, и мне ли с моим военным опытом не знать, что это самоубийство в чистом виде?

— А главное, ради чего тебе рисковать башкой? — ухмыльнулся Васькин, — Если бы тебе предложили, допустим, возглавить союз племён, избрав конунгом, как Маробод у маркоманов, так ради этого ещё был бы хоть какой-то смысл. Но Маробод — это Маробод, а кто выберет конунгом тебя, даже не вождя своего племени, а только сына вождя, когда есть уже готовые и авторитетные вожди своих племён? — Арминий не без труда сдержался от усмешки, а Турмс и Александр старательно не заметили его усилия над собой, — А если и случилось бы вдруг такое небывалое чудо, то каковы шансы ополчения даже нескольких племён против трёх римских легионов?

— Там же широкая просека? — поинтересовался Турмс.

— Да, от Алисо до Везера уже такая, как от Ветеры до Алисо, которой вы в него проезжали, — подтвердил Арминий, — Легион в боевой порядок не развернётся, но когорта — вполне, и тогда легковооружённой толпе её не взять ни в лоб, ни во фланг. И так каждая когорта, а прорвавшихся между ними они легко раздавят, просто сократив интервал. А до наших поселений продолжается эта же просека, по которой легионы дойдут колонной, и их никак не остановить. Это же не узкие тропы, на которых колонны растянутся, и тогда их можно атаковать на марше. Вот большой Тевтобургский лес южнее просеки — там да, мятежники могли бы повоевать с надеждой на успех, но зачем же Публию Квинтилию эта чащоба, когда до наших поселений он дойдёт и по широкой просеке в обход её?

— Тогда — да, ты прав, ваш мятеж был бы гарантированным самоубийством. Или пришлось бы бежать в глухие леса дальше на восток, но что хорошего там ждало бы твоё племя? Так это даже если бы тебя ещё и избрали конунгом. На неделю, на месяц или даже на полтора? Стоит это того, чтобы потом всю оставшуюся жизнь прозябать беглецом? Ты и так при римской поддержке отцовскую власть унаследуешь и будешь в своём племени нормальным вождём. Изгонишь бузотёров, наладишь хозяйство как у римлян в Галлии, на этом авторитет наработаешь — глядишь, и соседние вожди зауважают, да конунгом общим выберут, но дружественным Риму — уже не на неделю и не на месяц, а на всю оставшуюся жизнь. Есть же разница?

— То-то и оно! — охотно поддержал херуск, — Да, налоги тяжелы, но если развить хозяйство, как в Галлии, то и их будем без труда выплачивать, и сами богатеть. Я давно об этом только и мечтаю, и если бы не наши бузотёры, давно бы уже занялись этим с отцом. Ну, не как в Италии, конечно, у нас здесь климат не италийский, но Галлия рядом, и она — хороший пример. А у вас ведь тоже немалая часть ваших земель среди гор? Значит, там у вас и климат тоже ближе к нашему? С удовольствием бы и ваш тамошний опыт перенял, да внедрил. Со временем, наверное, так и сделаю. О многом хочу ещё вас порасспросить, но некогда — надо готовиться к отъезду, так что в другой раз. Вы твёрдо решили ехать или всё-таки дождётесь новых рабов? Я думаю, после подавления волнений их будет немало.

— Нет, мы отобрали достаточно и хотим доставить их к себе без приключений. А новых — в другой раз. Удачи тебе, конунг Эрманамер, — эту фразу Турмс сказал медленно и отделяя слова, но по-германски и отчётливо.

— Удачи в чём?

— В том, что ты задумал вместе с избравшими тебя конунгом соплеменниками, — пояснил на ещё лучшем германском Александр, — Да, Тевтобургский лес — очень хорошее для вашей затеи место. Узкие тропы, когортам не развернуться, и у ваших преимущество.

Теперь у Арминия больше не оставалось никаких сомнений — тартессийцы обо всём знают. И уверены в том, что не будет больше никаких новых германских рабов, и нет смысла их дожидаться. То есть, оценили уже и обстановку, и шансы, и уверены в успехе его замысла? Значит, не первый уже день знают, а ещё до этого доноса Сегеста? И если бы хотели сдать его, то давно бы уже сдали, но они, зная обо всём, желают ему удачи?

— Var, verni legioni! — сказал Турмс Александру на каком-то незнакомом херуску языке, и оба тартессийца весело рассмеялись, как от хорошей уместной шутки.

— Что означает это ваше слово "verni"? — поинтересовался он настороженно.

— В данном случае — "приведи обратно к Цезарю живыми, какими и увёл их".

План Арминия и поддержавших его вождей был тщательно продуман. Выдумка о якобы шатком положении его отца Сегимера заманивала всю армию пропретора Вара к самому Везеру, далеко вглубь германских земель. Но местные бузотёры притихнут, и всё племя херусков продемонстрирует примерную лояльность Империи и поддерживаемому её наместником вождю. Можно бы и возвращаться, но тут начнутся волнения у хавков с бруктерами и усилятся у сигамбров, и отряды для их подавления удобнее будет посылать с Везера, распыляя тем самым силы и ослабляя основную армию. И конечно, ни один из них назад не вернётся, поскольку всем им будут подготовлены засады. А потом начнётся уже и настоящий мятеж у сигамбров, всем племенем открыто восстанут, а просеки к ним широкой от Везера нет, не успели её ещё прорубить и расчистить, а по берегу реки путь неудобен для армии с обозом, а мятеж таков, что вся армия для его подавления нужна, а чтобы быстро подавить, не помешают и вспомогательные отряды. Благо, херуски теперь лояльны и оказать помощь готовы. Арминий вот даже готов показать хорошо знакомый ему кратчайший путь по тропам через Тевтобургский лес, из которого сигамбры римлян не ждут, поскольку давно знают, как не любят римские армейские колонны растягиваться на узких лесных тропинках.

Вот на них-то и обрушатся на растянувшиеся римские колонны объединённые силы херусков, бруктеров, сигамбров, хавков и хаттов. Жаль, не удалось привлечь к союзу Маробода с его маркоманами, но должны справиться и без него. Что тут справляться? Это в развёрнутых боевых порядках римские легионеры непобедимы, а растянутые на марше и неповоротливые в своём тяжёлом снаряжении, они абсолютно не приспособлены к такому беспорядочному бою, который будет им навязан, зато именно к такому привычны воины германских племён. Как овцы для волков, станут лёгкой добычей для германцев хвалёные римские легионеры, и не помогут им в беспорядочной лесной схватке ни скутумы новой формы, ни пружинящие под ударом пластинчатые лорики сегментаты, в которые одевает свои лучшие войска Октавиан Август. Всё это достанется трофеями возглавляемому им союзу племён, как и слава победителей доселе непобедимых римлян. Шутка ли — вырезать три полных римских легиона, не считая вспомогательных войск? Разве не признает тогда его авторитет, а возможно, и верховную власть, вся Германия? А объединив её всю, разве не отразит он и все попытки римлян взять реванш? Многие этого хотят, многие мечтают об этом, даже могущественный Маробод, но сделает — он, Эрманамер, сын Сегимера...

31 год нашей эры, Палестина, Иерусалим.

— Что-то я сильно сомневаюсь, чтобы здесь курс золота к серебру был и в самом деле один к пяти, а то и меньше, — хмыкнул Минур, — Будь оно в натуре так, тогда хрен бы кто занимался хоть чем-то кроме спекуляций на курсах, и они бы быстро выровнялись.

— Естественно! — согласился Марул Валодов, бывший однокурсник в Корпусе, — Поди хреново было бы разменять ауреи на денарии в Риме по курсу один к двенадцати с половиной, а здесь обменять эти денарии на золото по курсу один к четырём и семи, как выходит по этим слухам! Но реально, конечно, хрен там. В Риме за тибериевский аурей дают двадцать пять его же денариев, здесь от двадцати двух до двадцати четырёх, год на год не приходится, но это мизерная разница, а на курс по слухам выходит только их Храм.

— За счёт своих монопольных наценок на всех стадиях обменов денег и продажи жертвенной живности?

— Да, если сложить всё это вместе в такой момент, когда текущий курс золота к серебру наименьший, то выходят на четыре и семь, но это рекорд, а так и на пять выходят не всегда. Но тоже, конечно, кучеряво — вот что значит священная монополия! Диаспоре куда деваться? Вся община на паломничество не поедет, а пожертвовать Храму раз в год полшекеля с каждого взрослого носа — вынь и положь хоть с другого конца Лужи. Вот и посылают делегатов, которые и вносят пожертвования за всю общину, а как такую сумму везти в денариях? Вот и меняют их на ауреи и везут в них, а здесь разменивают обратно на денарии по местному курсу. Но это-то мелочи. На римском денарии профиль императора и божества, и такую монету в Храм вносить нельзя. Пожертвования принимаются только в священных шекелях. А чеканит их только Храм, и разменять свои денарии на них можно только у его менял. Этот священный шекель по весу — два обычных старого финикийского стандарта, во времена наших предков карфагенский и гадесский стоили как один целый и семь десятых римского денария. Тибериевский денарий немного полегчал, но всё равно не стоит финикийский шекель двух, а двойной священный — четырёх тибериевских денариев, которые берёт за него храмовый меняла. А ещё и комиссия — две трети от суммы обмена.

— Узаконенний религией храмовый грабёж? Хреново быть правоверным иудеем, если ты не из тех, кто наживается на этом!

— Ясный хрен! Так ты думаешь, это всё? Хренушки! Повинность — полшекеля с носа, но полушекелевые монеты не чеканятся. Муж с женой могут отдать один шекель за двоих, а совершеннолетние холостой мужик или незамужняя девка — тоже только целый щекель, поскольку ни сдачи никакой не предусмотрено, ни зачёта на следующий год. Так и это же ещё не всё. Есть же ещё и натуральные жертвы, и все они должны быть пригодны для подношения — хоть голубь, хоть курица, хоть баран. А гарантия пригодности — только если ты купишь их здесь же у храмовых торговцев по соответствующим ценам в шекелях. Как тебе нравится целый шекель за голубя? Вот так и складывается этот храмовый курс.

— Ну, с этим-то точно хрен чего поделаешь, поскольку традиция есть традиция, религия есть религия, и с богом благочестивый верующий не торгуется. Но курс размена денариев на шекели и комиссия в две трети от суммы обмена — это реально круто. И что, наши так до сих пор этим и не воспользовались?

— А как тут этим воспользуешься?

— Марул, я Максимов или нахрена? Наше семейство — буржуины или где? И мы по промышленной части или кто? Поговорю дома с отцом, с дедом — что мы, чеканку этих шекелей еврейских не наладим? Другое дело, что мы не захапаем всей этой разницы, надо же и самим евреям солидную часть экономии оставить, чтобы и им самим выгоднее было у нас эти шекели выменивать, а не у тутошних храмовых менял.

— Думаешь, прокатит?

— А почему нет? Серебро на шекели у храма откуда? От переплавки греческих драхм и римских денариев. Тот же самый монетный сплав будет и у нас, поскольку не на его составе мы будем зарабатывать. Вес мы тоже выдержим честно, а штампы получим с оттисков настоящих шекелей. Странно, что сами евреи диаспоры так и не додумались, с такими наценками и комиссиями даже бронзовые штампы вполне себя оправдали бы.

— Видимо, считают настолько тяжким грехом, что правоверному иудею такое и в голову приходить не должно. А иноверцы не в курсе всей этой кухни и не предлагают. А знаешь, если ваш шекель и в натуре будет неотличим от храмового, то может и прокатить. В самом деле, где сказано, что шекели должны быть непременно выменены у храмовых менял прямо перед пожертвованием? А почему их нельзя было выменять у них и раньше, в прошлом году или в позапрошлом?

— Именно. Типа, про запас, чтобы каждый раз не менять, а иметь загодя. Какой из их законов это запрещает? И какой закон запрещает купить их где-то в другой стране у другого запасливого человека? И где в их законах сказано, что этот запасливый человек должен быть непременно иудеем? — и они оба рассмеялись.

Пройдясь вдоль столов храмовых менял, они подошли к одному из них. Минур запросил двенадцать шекелей, но отбирал их придирчиво, только новенькие, без видимых повреждений и потёртостей. Меняла ворчал, но покупатель объяснил ему по-гречески, а второй чужеземец перевёл и на еврейский, что в его стране многие, кто может позволить себе это по средствам, коллекционируют монеты разных стран и народов, а для этого не всякая монета хороша, а только в самом лучшем состоянии, без малейшего изъяна. И что тут возразишь? Конечно, иудейскому Храму выгоднее было бы продать шекели еврею, который сразу же их пожертвует или потратит на жертвенное животное, после чего они снова будут пущены Храмом в оборот, а не увезены чужеземцами куда-то за море. Но как откажешь, если язычники допущены в этот внешний храмовый двор и желают купить эти монеты? Да и какая разница, если его дело — продать чем больше, тем лучше, а куда эти монеты пойдут дальше, его ли забота? Не для этого он посажен за этот стол и не на этом зарабатывает свою долю дохода.

Как и предупредил Марул, обмен денариев на шекели вышел грабительским — сорок восемь денариев за сами шекели и ещё тридцать два комиссия, всего восемьдесят денариев за дюжину шекелей. По весу монетного серебра это вдвое с лишним, ближе к двуи с половиной. Млять, а нехило иерусалимский храм на своей монетной монополии наживается! Если своих начеканить, то даже если пополам разницу поделить с евреями, один хрен более половины от затраченного серебра чистой прибыли должно выйти, и у них такая же экономия будет, но для них и четверть разницы сэкономить — уже неплохо, и торг с ними надо с четверти начинать, чтобы на трети сойтись. Работа-то ведь чья? Разве за работу доля по справедливости не должна быть больше? Штампы же — на серебре себя оправдают и бронзовые, по восковым моделям с оттисками новенькой монеты отлитые, как и делают античные фальшивомонетчики, но в Нетонисе другая цивилизация и другие технологии. Медные электроды гальванопластикой на оттиске получить, да в закалённой стали электроэрозией штамп выжечь, как и делается для своей монетной чеканки ещё со времён отцов-основателей. Свой же собственный предок и разрабатывал эту технологию, и внедрял. Фальшивость же шекеля — а в чём фальшивость-то? Ни по весу, ни по серебру в монетном сплаве он будет не хуже настоящего, отчеканенного в иерусалимском храме. И вообще ничем не будет от него отличаться.