И в принципе предложение Марула Валодова наверху рассматривалось. Иешуа неглуп, и если бы удалось убедить его не спешить со своими социальными новшествами, поскольку богу богово, а цезарю цезарево, но ведь и Пилату же пилатово вынь пока-что и положь, это был бы вообще идеальный вариант, но на него и сам Марул не рассчитывал. Пророки, особенно иудейские — народ весьма упрямый. Особенно, если переубедить их в чём-то пытается иноверец-язычник, в их понимании поклоняющийся самому Сатане и его демонам. Поэтому, если Иешуа упрётся рогом, и убедить его не удастся, Марул запасной вариант предложил — вознести на небо Петра, покуда тот не вознёс Иешуа. Из бесшумной снайперской винтовки — дело техники, и хрен кто даже понял бы, что происходит. В этом случае воскресшему богу нужен новый заместитель, зато его второе пришествие живым и трезвым осуществляется, и его секта отжимает у саддукейско-фарисейского Синедриона если и не всё, то большую часть храмового бизнеса. Вложения в реальный сектор менее доходны, чем храмовые спекуляции, но это компенсируется выросшими суммами денег. Удовольствуется этим Пилат — хорошо, заартачится — ну, придётся богу-отцу заступиться за сына, молнией нечестивца поразив. Спецпуля со взрывчатым зарядом, дело техники. С новым наместником, знающим о судьбе предшественника, новому главе Синедриона не составило бы большого труда найти общий язык. Его же управлять Иудеей послали бы, а не гневить иудейского бога, верно?
Заманчивое было предложение, соблазнительное, но всё упиралось во время, а точнее — в его катастрофическую нехватку. Учитывая нездоровую обстановку с зелотами и сикариями, требовалось серьёзное прикрытие операции, а где его возьмёшь в Иудее, где надёжной агентуры с гулькин хрен? И с самими сикариями не договоришься, операция-то против их интересов направлена, а они — идейные фанатики. Если бы и нашёлся кто-то в их верхушке продажный, то найти его и договориться — это ведь тоже время. А свои силы в прикрытии задействовать — это практически гарантированное палево. За полгода успели бы подготовиться, а вот так, с пылу, с жару — решили, что даже выигрыш не оправдывает риска. С большим сожалением решили, поскольку идея была весьма соблазнительной.
А в результате события пошли своим естественным путём, как и в ТОЙ истории мира отцов-основателей. Отправившись со своей свитой в Иерусалим, но так и настаивая на своём и не желая понимать специфики сложившихся обстоятельств, воскресший бог до Иерусалима не доехал. Прибывшие в город апостолы уверяют, что на небо вознёсся, хотя собственными глазами вознесение наблюдал только Пётр. А подробности хорошо видны на снимках с дирижабля. С той высоты и при том разрешении не разглядеть конкретных персон, но одёжка-то характерна и вполне узнаваема при сравнении с наземными фотками в галилейской Тивериаде, столице Ирода Антипы. Между дворцом тетрарха и выездом из города из окна дома сфоткали с достаточно близкого расстояния. На фотках с дирижабля одёжка — та же самая. На дороге в уединённом месте люди, похожие на воскресшего бога и его заместителя, отослали спутников и о чём-то заспорили с глазу на глаз, судя по позам и характерной жестикуляции. Солнечный блик на клинке кинжала тоже виден чётко, как и оттаскивающий затем за обочину труп Мессии его заместитель, потом затащивший труп в расщелину и заложивший его камнями, а уже вернувшись снова на дорогу, присыпавший следы крови пылью. Лица чётко не видны, и доказать отсутствие подмены, строго говоря, нельзя, но второе пришествие Мессии так и не состоялось, и это — бесспорный факт.
А если понадобится, есть ведь и другие фотки, уже наземные и с достаточным разрешением. Там и камни уже разобраны, и труп виден чётко, и персона его узнаваема, и след от удара кинжалом в печень. Всё по горячим следам сфоткано, которых теперь уже и не замести, поскольку нечего заметать. Нет там больше трупа, а где он перезахоронен, не нужно знать посторонним. Где надо, там и перезахоронен, и кому положено, те и знают, и если получат приказ отвести и показать — тогда только отведут и покажут. Но это — вряд ли, поскольку не в этом ведь суть. Суть — в том, что после кинжала опытного диверсанта воскреснуть вторично не получилось даже у воскресшего после креста Иешуа. Не будет никакого его второго пришествия, которым пугают легковерных его апостолы. И вот об этом с большим интересом послушают фарисеи с саддукеями в иудейском Синедрионе, если поступит команда сообщить им об этом и ознакомить с фотками. Те, которые самому Петру переданы в пакете, в тот же день, естественно, обратились в пепел, но руководителя секты ожидает неприятный сюрприз — негативы-то никуда не исчезли, да и знать-то ему неоткуда, как и с чего такие изображения получаются, а на сей раз он получит не один, а сразу три одинаковых комплекта. Умному и этого вполне достаточно, чтобы понять всю серьёзность расклада, а апостол Пётр весьма неглуп.
— Покайтесь же, грешники, ибо грядёт пришествие Его! — драл глотку очередной глашатай секты, пугая собранную им толпу зевак, среди которой, судя по своевременным и умелым причитаниям, находилось не менее десятка подыгрывавших ему помощников, — И не поможет вам неправедно нажитое добро, когда предстанете перед Страшным судом Его! Истинно говорю вам Его слова — легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное!
За этим последовала длинная проповедь. По словам местного провожатого из сирийцев, переводившего её с арамейского на греческий, она изобиловала цитатами из высказываний самого Иешуа и его апостолов, нередко выдранными из того контекста, в котором они говорились их авторами, а разбавлял их оратор целыми кусками из учения ессеев, осуждавшими и объявлявшими греховным любое стяжание и проповедовавшими братство истинно верующих с полной общностью имущества. Но ради братства — трудись и зарабатывай побольше, поскольку леность тоже греховна. В общем, не прячьте ваши денежки по банкам и углам, руководство ими лучше распорядиться сумеет, а вы душу от греха стяжания убережёте, и будет ей за это спасение на скором Страшном суде.
— Короче, на пустяки не размениваются, а толкуют о главном и самом святом для любой истинной веры, — прокомментировал Марул, и оба турдетана рассмеялись, — И заметь, всё строится на скором ожидании второго пришествия Иешуа, за которым как раз и должен последовать этот Страшный суд. Ну, не со дня на день, конечно. Сейчас Суккот у них празднуется — видел же палатки во всех дворах? Судный день — за пять дней до него, так что за этот год уже прошёл, и теперь вряд ли раньше следующего. Но год — это разве срок для искупления грехов тому, кто грешил всю жизнь? А грешил-то по мнению ессеев и этой секты — любой, кто наживал себе хоть какой-то личный достаток, а не раздавал всё нажитое нуждающимся и не нуждался сам вместе с ними. Мы с тобой оба закоренелые по их понятиям грешники, а ты как буржуин — потомственный и особо неисправимый, и тебе гореть в ихнем пекле до полного обугливания. Мне, правда, тоже на зимние морозы у них жаловаться не придётся. Но нам-то что, мы язычники-иноверцы, и нам гореть в ихнем аду уже и за одно только это, а они ведь воспитаны в своей вере с детства, и то, что эта секта проповедует, явно их ортодоксальному учению не противоречит, а значит, не может быть и убедительно опровергнуто. Вроде бы, и бред сивой кобылы, но свидетельства видевших воскресшего после креста Иешуа ещё свежи в памяти, как и его личные проповеди, а эти проповедуют от его имени, и хрен их зает, а вдруг правда?
— А бояться Страшного суда и ортодоксальная религия с детства их приучила, и что такое прожить какой-то там год в бомжатнике на хлебе и воде по сравнению с муками пекла до скончания веков? — хмыкнул Минур, — Неплохо придумано! Вот только хрен их знает, что они будут делать, когда это скорое второе пришествие так и не состоится?
— Радоваться будут тому, что их всемилостивейший Господь молитвами Иешуа даёт им ещё один год на искупление грехов и спасения от пекла ихних бессмертных душ. А уж проповедники, сам понимаешь, ближе к нужному дню организуют такие покаяния и всеобщие молебствия, что и само ненаступление этого второго пришествия поставят себе и искренне верующим праведникам в заслугу. И так год за годом это второе пришествие и Страшный суд откладывать будут к радости искупающих грехи рядовых сектантов. А вот что они будут делать, когда недавние события повыветрятся из памяти, грехи искупятся, праведный быт заест, а проповеди набьют оскомину — вот это точно хрен их знает. Но до этого ещё далеко, а за эти годы их верхушка богатства сколотит такие, что с ними-то уж всяко рассчитывает как-нибудь выкрутиться.
— Если вообще задумываются над такой дальней перспективой. Это сам Иешуа — тот задумывался, хотел спасти страну и народ от легко прогнозируемых результатов этой нынешней политики Синедриона, а эти внедрились в него, влезли в храмовый бизнес, и все их мечты — побольше долю у левитов отжать, если получится, а нет, так и эта неплоха. При Пилате они её сохранят, да и при следующем наместнике Иудеи шансы неплохие, а если ещё и фарисеи спалятся на поддержке зелотов, это будет хороший повод потеснить их и захапать больше. В идеале могут размечтаться весь Синедрион под себя подмять, но это вряд ли, конечно — националистические и самостийные настроения в народе сильны, а это — фарисеи и зелоты. Установят с ними какое-то равновесие и будут им наслаждаться с сознанием удавшейся жизни, пока страна не закипит, и их не вырежут урря-патриоты как коллаборационистов и предателей. Но до этого момента — да, поживут неплохо.
Бывший лучник-диверсант иудейских вспомогательных войск Симон бен Иона, он же апостол Пётр, правая рука и заместитель Распятого, к которому их наконец провели, говорил на латыни медленно и с сильным акцентом, но вполне понятно. Глянул он из-под бровей не слишком приветливо, когда увидел в руках пришедших испанцев три таких же заклеенных пакета, как и тот, который получил на днях неизвестно от кого через нанятого посыльного. Но сдержался, отослал своих людей и остался с посетителями с глазу на глаз.
— В них то же самое?
— Вот в этом — абсолютно, — подтвердил Минур, пододвигая к нему помеченный крестом пакет, — А кинжал тот самый? — он кивнул на угол стола, где лежали стандартные римские армейские гладиус и пугио, — Да ты не нервничай, Симон бен Иона, там ведь всё равно на самых интересных для тебя картинках не различишь лица, а без этого ничего же никому и не докажешь. Вскрой, проверь, убедись в полном совпадении, и можешь сжечь всё его содержимое сразу же, если хочешь. Нам ведь абсолютно без разницы, кто именно вознёс твоего Учителя на небо. Скорее всего, не особо это заинтересует и Синедрион. Вот здесь, Симон, нет самых раздражающих тебя картинок, зато есть некоторые другие, и они как раз стали бы особенно интересны для фарисеев Синедриона, — Минур подвинул к нему два других пакета, — Вскрой, Симон бен Иона, и убедись сам. Или ты предпочтёшь, чтобы все называли тебя Петром, как и нарёк тебя твой Учитель?
— Как тебе самому удобнее, чужеземец, но лучше — Петром. Что бы ты ни думал обо мне, я верен Его учению.
— Не сомневаюсь, Пётр. Упорство твоего Учителя в его принципах, невзирая на обстоятельства, было самоубийственно, и тебе пришлось выбирать между ним и учением.
— Не думай, что мой выбор был лёгким. Не знаю, в состоянии ли ты это понять, но я ведь был предан Ему. Во втором пакете то же самое? — Пётр уже успел просмотреть содержимое одного из них.
— В точности. Как и в помеченном в точности то, что было и в самом первом, как ты уже убедился и сам.
— И в чём смысл повтора?
— В том, чтобы ты понял, что мы это можем. А где два одинаковых комплекта картинок, там и десять, и сотня, если нам это понадобится. Эти ты, конечно, сожжёшь, но появлению новых ты воспрепятствовать не сможешь.
— Это я понял, — тяжко вздохнул апостол, — Понял и то, как вы распорядитесь и сотней, если она вам понадобится. Ну, хорошо, чего вы хотите для того, чтобы вам это не понадобилось? Денег? Много не предложу. Очень много приходится отдавать Пилату, а он не из тех, кто потерпит уменьшение своей доли. Для нас ведь это равносильно гибели, и тогда уж, если так, то губите нас сразу.
— Мы знаем, Пётр. И разве мы похожи на разбойников, чтобы посягать на самое святое? — оба гостя рассмеялись, и даже сам апостол усмехнулся, — Не деньги нам от тебя нужны, а кое-что другое, не стоящее для тебя ничего.
— Совсем ничего? А так разве бывает? Принципами я не поступлюсь. Деньгами — поступился бы, если бы имел достаточно, но не принципами.
— Возможно, я и ошибаюсь, Пётр, и будет очень жаль, если так и окажется. Но если я понимаю твои принципы правильно, то тебе не придётся поступаться ими. Скорее, наоборот. Ведь твой Учитель нарёк тебя Петром за твою твёрдость? Вот она нам от тебя и нужна, если мы не ошиблись в твоих принципах. Разве твой Учитель не говорил сам, что его учение — для иудеев, а не для язычников? Это как-то противоречит твоим принципам?
— Ну, вообще-то был у нас случай ещё до Иерусалима, когда наш Учитель помог одной язычнице-ханаанейке. Сперва не хотел, хоть мы все и просили Его за неё, но потом, когда она оказала Ему почтение и веру в Его силу, смягчился и помог. Больше подобных случаев с язычниками я не припоминаю, но этот единственный — был.
— То есть, не типичный для него, а единственный и в порядке исключения?
— Да, что-то вроде этого.
— Единичные случаи в порядке исключения вполне в традициях твоего народа, и против них у нас особых возражений нет. Но тот, кого вы обратили в вашу веру, разве не становится тем самым одним из вас? И разве не обязан он вместе с вами строго соблюдать все предписания закона Моисея, как вы соблюдаете их сами?
— Это справедливо, чужеземец, и я сам считаю точно так же. Хотя некоторые из наших братьев и полагают, что эти строгости не обязательны, особенно при обращении в истинную веру язычника, я считаю, что в этом они неправы. Закон Моисея дан нам самим Господом нашим, и нам ли оспаривать Его волю?
— Вот и будь твёрд в этом, Пётр. Это же и твой принцип тоже? И ведь не только же твой? Иаков, брат твоего Учителя, разве не считает закон Моисея строго обязательным для всех истинно верующих?
— В этом он ещё твёрже меня. То, что я готов простить, он не простит.
— Если твой Учитель нарёк Петром тебя, а не брата — оправдай своё прозвище.
— Это и есть то, чего вы от меня хотите?
— В основном, Пётр. Что ты думаешь о тех бывших язычниках, которые веруют в вашего иудейского Господа и были приняты в общины твоего народа вне Иудеи, теперь отвергаемых фарисеями?
— Ну, я считаю, что фарисеи неправы. Кто уверовал и принят в общину, тот наш. И разве ты сам не говорил только что об этом же?
