Изящнейшее решение подсказал безопасник — представить намеченные учения в виде эдаких местных малых Игр для развлечения жителей Остии, а тренировка солдат — это так, заодно. Типа, дабы не опозорить их царство в глазах его самого большого друга и союзника. Если правильно это дело подать — римский городской префект не только добро даст, но и остийским службам всяческое содействие фактории оказать прикажет. С хлебом вопрос не решён, до казённых Игр ещё далеко, а тут и остийскую чернь можно на местное зрелище отвлечь, и ту часть римской, которая в Остию прогуляться не поленится.
— Когда артист и олимпийский чемпион подастся в бега, будешь ему второй раз морду бить? — шутливо спросил Айнат.
— Следовало бы, да только не хочется до самой отставки в центурионах ходить, — отшутился безопасник.
Центурион безопасности Карутан Васькин мог бы давно уже и префектом быть, если бы тринадцать лет назад не погорел по недоразумению. В тот первый год правления Нерон мало интересовался государственными делами, зато обожал хулиганить, шляясь со своими дружками-шалопаями по ночным улицам и нападая на загулявшихся прохожих. И надо же было возвращавшемуся со встречи с агентом Карутану наткнуться на эту шайку! Без труда расшвыряв шалопаев и трёх сопровождавших гоп-компанию одетых в штатское преторианцев, которые даже не успели обнажить спрятанные под тогами мечи, он легко ушёл от них переулками, и не за то ему на самом деле влетело, что служа недавно и ещё не зная нового императора в лицо, набил ему морду означенного императорского лица, а за то, что продолжил драку, а не сбежал сразу же, как только въехал, что имеет дело не с простыми хулиганами. И его самого пришлось тогда срочно эвакуировать, и знавших его трёх агентов с их семьями, и преторианцам тем несчастные случаи устраивать, и кое-кому малозначимому из того хулиганья. Но в шутку ему припоминали не все эти последствия, которые и испортили ему карьеру, а сам факт набитой по незнанию августейшей морды — типа, будешь теперь знать, как римским императорам морды бить.
Теперь-то, тринадцать лет спустя, когда и случай тот позабылся, и не настолько он похож на себя тогдашнего, чтобы его опознать кто-то мог, и его вернули в Остию для реабилитации, как шутили остряки-коллеги, безопасник-то ведь он отличный. Идею вот превосходную подбросил, и это обязательно надо будет в рапорте начальству расписать в самом лучшем виде, а теперь ещё и порадовал, сообщив, что с подкреплением пришлют и гранаты для катапульт, и стеклянные стаканы для них, и лёгкие пулемёты в дополнение к бесшумным винтовкам. Не дайте боги, конечно, но если придётся — будет с чем держаться до прибытия подмоги посерьёзнее.
— С саботажем этим хлебным в Александрии и Карфагене — хорошо придумали.
— Млять, какая паскуда проболталась?!
— Да не бзди, я сам сообразил. У зелотов этих слишком мозги зашорены, чтобы самим до такого трюка додуматься без подсказки со стороны, а общины диаспоры без их давления по собственной инициативе никогда бы так не подставились. Знают же расклад получше этих тупорылых фанатиков и понимают, что Иудею этим не спасти, а ответка их общинам прилетит обязательно. Это в мозгах у зелотов всё просто — ага, гениальный план им подсказали — вызвать задержкой поставок зерна смуту в Риме, чтобы Нерон с перепугу отозвал Веспасиана из Иудеи со всеми его тремя легионами! — и они оба рассмеялись.
— За срыв бизнеса с шекелями у твоего семейства к нашей службе, надеюсь, нет претензий? Там мы точно ничего не ускорили.
— Мы в курсе. Восстание было и в ТОЙ истории, и причины те же самые, да мы и не рассчитывали на вечность этого бизнеса. За тридцать пять лет, хвала богам, неплохо на них заработали. Теперь вот на стразах заработаем, которых Риму понадобится много, поскольку теперь Империя не только на саму Иудею, но и на диаспору ихнюю окрысится, а до кучи и на секту Распятого, которая мало от них отличается после той старой интриги.
— Да, поддержка у сектантов строгости закона Моисея была, конечно, сильным ходом. Почти одни только иудеи и обращаются, а теперь, когда и тех начнут в Империи гонять, и этих, разбегаться они больше на Восток будут, чем по Луже. Там, у парфянских царей, не очень-то забалуешь.
— Пусть у них и болят об этом головы. А мы получаем побольше времени на то, чтобы спокойно и без спешки продавить отождествление ихнего Распятого с греческим Гермесом, римским Меркурием и нашим Левгвеем. Улягутся иудейские страсти, придут проповедники, а по всему греко-римскому миру и без них давно уже и молятся их божку, и алтари его в храмах стоят, и жертвы ему на них приносят, и жрецы свои имеются, и для пришлых жреческих вакансий нет. А когда симпатичный для маргиналов божок имеется свой и давно привычный, кому будет интересен его иудейский вариант в комплекте с их скандальным и неуживчивым Яхве? — оба снова рассмеялись.
100 год нашей эры, Рим, амфитеатр Флавиев.
— Это гнусность, за которую Домициан уже заслуживает проклятия, пускай он даже и был бы безупречен во всём остальном! — заявила Помпея Плотина, — А Карпофор, который исполнил её в угоду этому тирану — вечного презрения!
— Не сочти за дерзость, великая, но в отношении Карпофора я не могу с тобой согласиться, — вежливо, но решительно возразил Тордул, — Как бестиарий он выше всяких похвал, и если не все проявления его мастерства дрессировщика вызывают одобрение, то само мастерство сомнений не вызывает. И уж тем более ему не откажешь в личной отваге. Как бы он ни дрессировал животных на те задачи, которых от него требовали те, кому он был обязан повиноваться, Карпофор продолжал выступать и венатором на арене, а много ли его коллег-дрессировщиков уподобилось в этом ему, да ещё и в его годы? Так ведь в схватке с очередным тигром и погиб, не имея уже той ловкости, которой отличался в свои молодые годы. Славная карьера и славная гибель, насколько они возможны в его ремесле.
— Ты считаешь, что для подобных гнусных непотребств нужно какое-то особое мастерство? — иронично поинтересовалась императрица, — Я слыхала, что задолго до него в подвалах Большого Цирка такие трюки проделывали у некоторых мерзавцев специально натасканные на это безобразие собаки.
— Не только в подвалах Цирка, великая. Кое-кто кое-где, не стану называть имён и мест, держит таких же собак для наказания провинившихся рабынь, а иногда и рабов, а то и просто для развлечения. Но собаки-то как раз дрессируются достаточно легко, и для их обучения подобным непристойностям не нужно мастерства уровня Карпофора. Легко, и даже ещё легче собак, этому безобразию обучаются павианы, и для этого тоже вовсе не обязательно быть гениальным дрессировщиком, поскольку это и в их природе. Именно по этой причине их не найдёшь уже в Мавритании — мавры истребили их всех поголовно. Не за одно только это, но и за это тоже.
— Правильно сделали, хоть это, конечно, и по-варварски. Я бы вообще запретила под страхом смертной казни ввоз этих гнусных обезьян в Рим и дрессировку на подобные гнусности собак.
— Бесполезно, великая. Раз уж подобные зрелища востребованы недалеко от тех обезьян ушедшей чернью, такой запрет сделает их только дороже и престижнее, а значит, ещё популярнее, чем они есть сейчас. Наперекор запрету увлекутся и те, кто равнодушен или брезгует, а разве этого ты хочешь добиться?
— Ну, может быть. Но в чём ты видишь особый талант Карпофора? Разве не так же обучаются и другие животные, как собаки и обезьяны?
— Разница — в трудностях, великая. Собаки и умны, и привычны к повиновению хозяину, обезьяны — умны и склонны подражать. Дикий хищник и тупее их, и привычнее полагаться на инстинкт, а травоядное животное ещё тупее хищника. Тот номер с Зевсом в обличье быка и Европой никому ещё не удавалось подготовить, кроме Карпофора.
— Но ведь несчастная жертва погибла после этого противоестественного соития!
— Да, и Карпофор заранее предупредил Домициана, что этого не избежать, если он настаивает на своём заказе. Обучая молодого бычка с помощью старых потаскух, ещё можно было избежать смертельных исходов, но за год бычок повзрослел, и его последние тренировки стоили жизни нескольким осуждённым преступницам, а жертва, обучавшаяся для циркового представления, тренировалась в езде на другом быке и в имитации любви с последующим соитием, а перед выходом на арену и подменой быка её ещё и одурманили наркотиками. Естественно, она не подозревала, что её ожидает, да и не соображала, в чём участвует, пока не стало слишком поздно. Обманутую смертницу предоставил Домициан, и где он её взял, мой отец тогда так и не доискался. На мой взгляд, ничем не лучшим было скармливание изображавшего Орфея и тоже ни о чём не подозревавшего актёра медведям, но обучать хищников-людоедов умели и до Карпофора. А уж скармливание крокодилам на затопленной в бассейне с ними барке тех девчонок, которые изображали Нереид и не подозревали о том, что и они — не пауза между кровавыми представлениями, а очередное из них? В номере Карпофора с Зевсом и Европой, по крайней мере, погибла только одна обманутая жертва, а не добрый десяток. Там-то тоже от римских бестиариев мастерства не требовалось, поскольку дрессированного крокодила привезли египтяне.
— Выходит, ты Карпофора оправдываешь?
— А разве он нуждается в оправдании? Если и был в чём-то виноват, то искупил своей гибелью, но ставить ему в вину его работу и повиновение Домициану? Как ты сама, великая, отнеслась бы к отказу гладиатора исполнить повеление величайшего? А тогда им был Домициан, и какие претензии к исполнителю его приказов? Что Карпофору приказал тогдашний цезарь, то он и исполнил в лучшем виде, проявив и выдающееся мастерство, и изобретательность. Да, задание было гнусным, но таковы уж вкусы вашей черни, которых не может позволить себе игнорировать и цезарь.
— Что ты скажешь на это, Марк? — императрица обернулась к мужу, — Тартессиец считает, что и тебе придётся показывать этой извращённой толпе жестокие изнасилования мерзкими тварями несчастных женщин, как это началось при Домициане!
— Именно этого я не говорил, великая, — возразил Тордул, — Вполне возможно, и я очень надеюсь, что величайший сумеет найти более достойные зрелища, которые толпе понравятся не меньше, чем эти непотребства. Но учитывая её вкусы и предпочтения, мне трудно представить себе, на что достойное можно отвлечь её извращённый интерес.
— Невозможно, величайший! — заверил императора только что протиснувшийся в ложу распорядитель Игр, — Толпа и так разочарована твоим запретом спустить на нимф стаю павианов, среди которых пять обученных насильников. Я распорядился, чтобы не убивали и не калечили побеждённых амазонок. Если ты прикажешь, можно будет потом раздеть их и уже на них спустить этих павианов. Они тоже достаточно хороши собой, и зрители оценят по достоинству такое зрелище.
— Этого ещё только не хватало! — возмутилась Помпея Плотина, — Мало того, что женщины рискуют жизнью на потеху толпе, которую приохотил к этой гнусности всё тот же Домициан, так их хотят подвергнуть ещё большей гнусности?!
— Они не особо пострадают от насилия, если не будут сопротивляться, — пояснил распорядитель Игр, — Это же не быки и даже не львы с леопардами, а всего лишь павианы. Зато это будет выглядеть очень смешно, и зрители будут даже в большем восторге, чем от прежних боёв женщин с карликами, которые так любил устраивать Домициан. От рабынь и преступниц не убудет, если развлекут толпу, и пусть благодарят свою судьбу и милость цезаря за то, что что отделаются только унижением вместо смерти или увечий.
— Заткнись, мерзавец! — психанула императрица, — Марк, ведь унижение тех, кто сражался, рискуя жизнью, омерзительно вдвойне!
— Павианами мы их, разумеется, не унизим, — успокоил жену Траян, — Игры ещё не один день продлятся, и раз уж чернь требует непристойных зрелищ, пусть потерпит до последнего дня. Я подумаю, кого можно использовать для этой цели. У нас преступницы есть, приговорённые к арене, но не сгодившиеся для боя?
— Большинство из них стары и безобразны, и я хотел добавить их к тем иудеям, которые будут брошены львам послезавтра. Вместо них, если прикажешь, можно отобрать столько же молодых иудеек попривлекательнее.
— Виновных только в том, что оказались жёнами и дочерьми побеждённых нами мятежников? — съязвила Помпея Плотина.
— Вообще-то, великая, я как раз и предлагаю смягчить их наказание, заменив им львов павианами, — заметил распорядитель Игр.
— Я подумаю, — отмахнулся император, — Оставим это пока.
На арену вышла очередная группа женщин-гладиаторш, промаршировала вдоль трибун и поприветствовала Траяна стандартной фразой. Ну, чтоб идущие на смерть — это сильно сказано, поскольку из всех их предшественниц на этих Играх ни одна не только не убита, но и не искалечена, но в принципе, на арене всякое бывает. Предыдущая же группа удалилась, победительницы гордо, а побеждённые понуро, даже не подозревая, от какой участи они были только что спасены на императорской трибуне.
Разбившись на пары по жребию и рассеявшись по всей арене, дабы с любой из трибун можно было наблюдать хоть какой-то из их поединков вблизи, новые гладиаторши по сигналу трубы начали бой. Понятно, что больше показушный, поскольку императрица на дух не переносила женских смертей и увечий, а император её в этом поддерживал, но уродливых среди них не было, и двигались они ловко, так что зрителям, даже с учётом их показухи, было на что посмотреть. Об этом Траян позаботился в качестве компенсации за снижение риска. Маловероятно было увидеть кровь, разве только царапину или ссадину, зато сплошь и рядом под ловким ударом лопалась застёжка или завязка снаряжения одной из противниц, обнажая скрытые под ним формы. Собственно, именно это и считалось для них особым шиком — раздеть противницу в ходе боя по возможности донага, а после этого обезоружить её, но при этом не причинив существенных телесных повреждений. Почти на грани непристойности, чтобы зрителям понравилось, но не доходя до неё окончательно. И в принципе особо ловким гладиаторшам это удавалось. Во всяком случае, публика их бои не освистывала и не требовала крови или непотребств. Но до бесконечности, конечно, это римскую чернь развлекать не могло, да и должно было со временем ей приесться. Очень уж развратил гегемонов Домициан всевозможными извращёнными новшествами, а правил он пятнадцать лет, за которые столичные зеваки успели к ним привыкнуть. Роскошью же Игр поразить гегемонов Траян тоже не мог, поскольку финансы он унаследовал от своего предшественника Нервы далеко не в лучшем состоянии.
Прекратив конфискационный террор Домициана и получив поддержку сената, другой опоры своей власти Нерва не имел. Отказ от чрезвычайщины сократил доходы его казны, а расходы резко возросли. Нужно было компенсировать безвинно пострадавшим от Домициана их потери, нужно было задобрить недовольную убийством Домициана армию, которой тот на треть повысил жалованье, нужно было задобрить и столичных гегемонов внеочередной денежной раздачей, а преторианцев не удовлетворила и она, хоть они-то и получили больше всех, и им пришлось выдать на расправу убийц Домициана, а затем и откупиться ещё большей денежной выплатой, чтобы преторианцы смирились наконец с проклятием памяти Домициана, от которого не желал отказываться сенат. И как тут было свести концы с концами? А усыновлённому старым и бездетным Нервой в качестве своего наследника Траяну пришлось ведь и политику его продолжать, связанную с возросшими затратами, и лимес на Рейне обустраивать. По справедливости следует отметить, что его начал строить ещё Домициан, и проект оказался весьма толковым, так что Траяну нужно было только продолжить начатые работы. Но ведь и это тоже требовало немалых денег! А тут ещё и эти сиротские приюты, затеянные ещё Нервой и поддерживаемые его женой, на которые и хлебные пайки пришлось распространить, и денежные выплаты, аналогичные поддержке малоимущих римских горожан. Было отчего пухнуть императорской голове! До этих ли ему мелочей с непристойными зрелищами для черни в амфитеатре Флавиев? Но задетая за живое императрица не унималась:
