— Не так-то легко отучить наших пролетариев от всех этих гнусных сцен, а вы, тартессийцы, ещё и потворствуете им в их низменных наклонностях, привозя в Рим этих разнузданных обезьян!
— Павианов, великая, доставляют в Рим и из Египта, — возразил Тордул, — Их бы не привозили, если бы их не заказывали ваши же устроители Игр. Что заказывают, за что платят, то им и доставляется. И для чего им нужно, на то и применяется. Поставщики-то тут при чём, если непристойные зрелища востребованы в самом Риме?
— А у вас не востребованы?
— В наших городах мало подобной черни, а по нашим законам и обычаям никто ничего ей не должен, и её запросы никого не интересуют. Если её развлечения преступны, попавшиеся на них либо получают за это свою порцию витисов, либо повисают высоко и коротко. В наших цирках показываются и животные, но в нормальных благопристойных номерах, демонстрирующих искусство дрессировщика. Страусов или оленей для езды на них в лёгкой колеснице выдрессировать труднее, чем обезьян на эти непристойности, но павианы у нас ни на что не дрессируются, а сидят в вольерах зверинца, где на них смотрят наши дети, и им на их примере объясняют поведение дурно воспитанных людей. Так оно получается и смешнее, и нагляднее, и доходчивее для мелюзги, а заодно воспитывается и презрение к дурным людям с обезьяньей натурой.
— То есть, ваши бестиарии не дрессируют обезьян-насильников?
— Им никто этого не заказывает. Атланты поставляют самых обычных молодых самцов, пойманных на воле или выращенных в питомнике в заказанном им количестве, а мы перепродаём римским устроителям Игр, и нас не интересует, для чего они им нужны. Дрессируют из них насильников женщин уже ваши бестиарии. С ними это легче, чем даже с собаками, поскольку обоняние у обезьян такое же слабое, как и у человека, и они больше полагаются на зрение, как и мы. А павианы — стадные и гаремные обезьяны, у которых их вожак владеет всеми самками стада и не подпускает к ним других самцов. Из-за этого их молодые самцы не упускают случая воспользоваться самкой из другого стада, а иногда и другого вида. Там, где два разных вида павианов соседствуют, такое вовсе не редкость.
— И при случае могут изнасиловать и женщину?
— Чернокожие из стран южнее Мавритании рассказывают о таких случаях, да и атланты не опровергают. По их мнению молодым павианам-самцам достаточно показать, как это делается у людей, чтобы они сделали при случае то же самое. Поэтому номера с изнасилованием павианами пьяных вакханок, которые тоже любил Домициан, несложны.
— Я слыхала, что были случаи увечий, а один и вовсе смертельный.
— Да, при сопротивлении павианы могут и рассвирепеть. Мой отец рассказывал мне, что после показа павианам, как это делают люди, их тренируют с помощью нанятых для этого дешёвых уличных потаскух, которые ничего не имеют против, поскольку им за это заплачено по их меркам щедро. Павианы привыкают к тому, что покорность отданной им женщины — в порядке вещей и возмущаются, когда такой покорности не встречают. А поскольку ваша чернь любит именно насилие и кровь — мой отец подозревает, что и этих вакханок обманывали, не говоря им, что их ожидает на самом деле. Их возмущение было натуральным и вызывало такое же ответное возмущение павианов, что и требовалось для наилучшего развлечения публики. Но при чём же тут поставщики обезьян, а рассуждая по справедливости, и обучавшие их бестиарии, которые получили приказ и были обязаны его исполнить? Намного омерзительнее на мой взгляд те, кто сознательно обманывал жертв этого гнусного представления, а ещё омерзительнее те, кто заказывал им это. А заказ был — в угоду вашей разнузданной черни, которая для меня омерзительнее и тех, и других. Я не хочу быть понятым превратно как порицающий римские обычаи. Это ваша Империя, ваш народ и ваша столица, и вам уж всяко виднее, чем мне, как ими следует управлять. Да и не знаю я, как теперь Рим мог бы выбраться из этого тупика. Тем более несправедливо было бы винить в нём вас, унаследовавших его от далёких предшественников. Но я очень не хотел бы, чтобы в таком же тупике оказалось и наше государство, и я очень благодарен нашим предкам, которые этого не допустили.
— Это ведь у нас ещё со времён самого первого Цезаря, которого вы называете Тем Самым? — поинтересовался Публий Элий Адриан, двоюродный племянник Траяна, да ещё и недавно женившийся на его внучатой племяннице.
— Увы, это началось у вас гораздо раньше, Публий Элий, — ответил Тордул, — Во времена Цезаря Того Самого хлеб для бездельников сделали вообще бесплатным, но и до него пять модиев в месяц продавались им по цене намного ниже рыночной. Эту порочную политику ввёл ещё демагог Гай Семпроний Гракх, и с тех пор вашей городской черни не обязательно очень уж напряжённо трудиться, чтобы прокормить и себя, и какую-никакую семью. И естественно, она с тех пор с удовольствием размножается и всерьёз считает, что содержать её — обязанность государства. Теперь, конечно, уже поздно идти на попятный.
— То есть, это нужно было отменить сразу же? Тогда почему этого не сделали?
— Ваши оптиматы пытались, но не сумели отстоять, а новые демагоги требовали всё больших и больших дотаций. Их отменил Сулла во время своей диктатуры, но он же и следил за тем, чтобы рыночные цены оставались доступными для работающего человека. Если бы после его ухода из власти хотя бы эта его политика продолжалась, ваша чернь не обленилась и не обнаглела бы, а всё общество не зашло бы в такой тупик. Но демагоги эту политику свернули, а Цезарь Тот Самый, захватив сокровища друидов в Косматой Галлии, решил, что он может позволить себе и кормить городскую чернь бесплатно, и развлекать её регулярно роскошными зрелищами. А в результате — приучил к безделью и наглости.
— Да, теперь это уже слишком поздно менять, — посетовал император, — Вам-то легче, Тордул Марций, ваши предки не допустили этой ошибки с самого начала, а вот мы — слишком глубоко в ней погрязли. И значит, политика Суллы теперь непригодна для нас, а нужна политика Цезаря с завоеваниями и содержанием городской черни за счёт добычи.
— Вряд ли это возможно до бесконечности, величайший. Цезарь Август ведь не просто так рекомендовал ограничиться достигнутым и не замахиваться на большее.
— Я бы с удовольствием, Тордул Марций, но не могу. Где взять деньги на наши государственные расходы, и где взять рабов для наших латифундистов? Ты же помнишь этот холодный прошлый год и его скверный урожай? Он был скверным и в Египте из-за низкого разлива Нила и засухи, и я выкрутился тогда с большим трудом. В нормальные годы Египет покрывает треть потребностей Рима в зерне — четыре месяца из двенадцати. И где гарантия, что такие неурожаи не повторятся вновь? Чтобы Рим меньше зависел от египетских урожаев, я обязал сенаторов не менее трети их состояний вложить в зерновое хозяйство их италийских латифундий, но для этого я должен где-то отыскать множество недорогих рабов, а где я возьму их без большой и победоносной войны?
— Которая заодно избавит тебя от этих обременительных для казны ежегодных субсидий Децебалу.
— Моя подготовка к войне с ним так хорошо заметна? — Траян сразу перешёл на турдетанский — медленно, подбирая слова и заменяя латинскими те, которых не помнил, — Солдаты заняты на строительстве дорог в Мёзии.
— В таком количестве? И просто так, чтобы были? — Тордул тоже разделял слова и заменял успевшие накопиться в нынешнем турдетанском языке русизмы аналогичными им латинизмами, — Было бы объяснимо, если бы ты основывал на перекрёстках этих дорог города, а через Дунай зачастили бы на север римские купцы. Да и либурны в Дунае были бы не так подозрительны, если бы сопровождали речные плоскодонки торговцев. Скрыть приготовления такого масштаба невозможно, величайший, как бы ты ни старался, но уж замаскировать их мирным обоснованием ты мог бы и получше.
— Децебал тоже не очень-то соблюдает условия мирного договора. Постройка новых крепостей вдоль Дуная, накопление своих войск, военный союз с маркоманами и роксоланами, но главное — набеги даков, особенно тот прошлогодний. Разве этого мало?
— Не о том речь, величайший. Поводов к войне Децебал дал тебе достаточно, но война будет тяжелее вдвойне, если ты не обеспечишь внезапности. А для этого все твои подготовительные действия должны иметь и невоенное объяснение. Вот ты строишь там новые дороги, а для чего они нужны там в мирных целях, если ты не строишь там городов и не расширяешь торговлю с Дакией? Где твои будущие ветеранские колонии в Мёзии? И где землемеры, ищущие удобную для обработки землю и нарезающие её для этих колоний и для латифундий твоих толстосумов? Где твои рудознатцы, ищущие там стройматериалы и другие полезные ископаемые? И заметь, величайший, это ведь не только для сокрытия от даков твоей подготовки к войне, это пригодится тебе и после неё для развития Мёзии.
— Я понял тебя, Тордул Марций, — кивнул император, — Да, ты прав, это следует сделать. И хорошая маскировка военных приготовлений, и задел для будущего развития сопредельной с Дакией провинции.
— Не помешало бы ещё изобразить работы по разметке лимеса вдоль Дуная, да и строительство начать тех сооружений, которые могут быть потом использованы и не для него. Но выглядеть это должно как начало строительства полноценного оборонительного лимеса — очень солидно и основательно, чтобы ни у кого и сомнений не возникло, что ты в это строительство вбухаешь колоссальнейшие средства. Это развеет подозрения Децебала.
— Да, тут ты тоже прав. На этих работах я ещё один легион задействую, если не два, а выглядеть это будет безобидно — защита Мёзии от разбойничьих набегов тех шаек, которые не очень-то слушаются своего дружественного к нам царя. А зачем мне идти на такие затраты на лимес, который мне абсолютно не нужен, если я собираюсь нападать, а не обороняться? Да, это должно хорошо замаскировать подготовку к моему вторжению в Дакию. Проклятие, ну зачем эти северные варвары вынуждают меня к этой ненужной мне войне? Почему они не хотят жить с Империей в мире и добрососедстве?
— Им деваться некуда, величайший. Климат похолодал — не так, как во времена Мария, когда с насиженных мест сорвались кимвры и тевтоны с амбронами, но ощутимо со времён Цезаря Августа и Тиберия. Урожаи зерновых снизились везде, но на севере — в особенности. Заметь, даже после Тевтобургского леса германцы не вторглись в Галлию, а маркоманы Маробода не заключили тогда союза с Арминием, а предпочли сохранить мир и дружбу с Римом. Даки тоже донимали своими набегами римских союзников во Фракии при Цезаре Том Самом, но угомонились при Цезаре Августе, и дело не в мятеже и смерти Буребисты. Нынешнюю Мёзию тоже не сам Децебал опустошает своими набегами. Дело в том, что тогда очень сильно потеплел климат, намного увеличились урожаи, и варварам не стало причин рисковать жизнью в набегах. Зачем, когда и у себя живётся неплохо? Теперь климат снова похолодал, и урожаи снизились, но они-то ведь размножились за тот тёплый период и теперь голодают, как и их предки в те прежние холода. Поэтому и возобновили набеги на тёплые и богатые южные страны.
— А если зачастят такие годы, как прошлый, они вообще станут бешеными?
— Как прошлый — это вряд ли. Атланты не предсказывают такого похолодания. Просто один год выдался такой, это случается, а в основном — как и обычно в последние десятилетия. Возможно, потом даже начнёт снова теплеть, если мудрецы атлантов правы в своих предсказаниях и теперь. Поживём — увидим.
— Дайте боги, чтобы они оказались правы! — хмыкнул император, — Я помню эти войны с хаттами и свевами на Рейне. Юпитер Всеблагой свидетель, Риму вовсе не нужна эта дикая и нищая Германия, и я бы не пересёк Рейна, если бы не их набеги на наш берег! Не готовил бы я и этой войны с Дакией, если бы не их набеги на южный берег Дуная, хоть для меня и обременительны, и обидны эти ежегодные субсидии Децебалу! А ещё обиднее то, что от этой дани нет ни малейшего толку!
Тордул с трудом удержался от усмешки, поскольку намёк был на Домициана и фактически слитую им Дакийскую войну. Но справедливо ли винить в сливе Домициана, когда вынужденность этой меры была очевидна? Обидны были разгром вторгшимися по льду Дуная даками и роксоланами Двадцать первого Стремительного и гибель Гая Оппия Сабина, позорны разгром и гибель вторгшегося в ответ в Дакию и давшего заманить себя в засаду Корнелия Фуска во главе Пятого Жаворонков, одного из самых прославленных, но и реванш за них был взят, а Децебал был вынужден просить мира, не сомневаясь в том, что при продолжении войны его царство обречено. Так бы оно и случилось, не начнись в тот год Паннонская война с маркоманами и квадами.
Это был весьма серьёзный противник. Ещё при Марободе почти столетие назад племенной союз маркоманов оспаривал притязания на гегемонию среди германцев даже у самого Арминия, и хотя их положение менялась не раз, с маркоманами всегда нужно было считаться. Теперь же, в союзе с квадами, тоже племенем не из последних, они нацелились на захват римской Паннонии, из которой на Дакийскую войну были переброшены лучшие войска. Паннонию терять было никак нельзя, и войска требовалось срочно возвращать, и какое уж тут додавливание Дакии? Толк же от субсидий — да сейчас его уже нет, но тогда их ценой была сохранена Паннония, а затем через территорию даков и не без их помощи была проведена военная кампания против сарматского племени языгов.
Будучи в то время наместником Паннонии, сам Траян воевал с маркоманами и свевами, и война была нелёгкой, и трудно сказать, чем бы она кончилась, присоединись к германцам ещё и конница языгов. В тот момент мир и союз с Дакией были необходимы.
Теперь-то, конечно, ситуация изменилась, германцы замирены, а даки не особо щепетильны с соблюдением мирного договора, и эти ежегодные выплаты денег Децебалу не просто для Рима унизительны и обременительны для имперской казны, они ведь ещё и для новых военных приготовлений даками используются. Притязания даков на римскую Мёзию очевидны, и новое вторжение в неё, когда Децебал подготовится к войне получше и договорится с союзниками о согласованных действиях, неизбежно, и кем же тогда надо быть римскому императору, чтобы безучастно дожидаться подобного развития событий? Уж точно не Марком Ульпием Нервой Траяном!
И в то же самое время, говоря о ненужности для Империи войн на севере от её границ, Траян нисколько не лукавил. Разумеется, Риму нужны и новые богатства, и новые рабы. Но какие богатства и какие рабы? Даки награбили немалые сокровища в набегах на римские провинции, а теперь и богатые золотые рудники нашли и разрабатывать начали с помощью предоставленных Домицианом по мирному договору римских рудознатцев. Но разве сравнятся все эти сокровища Дакии даже с десятой долей богатств Востока? А рабы из-за Дуная, не говоря уже о Рейне, разве идут они в какое-то сравнение по услужливости и хозяйственным навыкам с рабами из восточных народов? Ещё во времена Клавдия сам Колумелла в своём трактате о сельском хозяйстве горестно стенал о лености и нерадении рабов, губящих землю ненадлежащим уходом. Но что он мог предложить кроме строгого хозяйского надзора над нерадивой и неумелой рабочей силой? И чему удивляться, когда основная масса рабов — северные варвары, несведущие в сельском хозяйстве, принятом на берегах Внутреннего моря? Дикарю дают мотыгу и поручают прополоть растущую в поле возделываемую культуру от сорняков, а он саму её видит впервые в жизни и отличить её от тех сорняков не в состоянии! И не объяснишь ведь ему толком задачу, поскольку эта орясина дикарская ни латынью толком не владеет, ни греческим, а уж об аккуратности и тщательности в обработке земли и представления-то не имеет!
